Тишина в больничной палате затянулась, тяжелая и гнетущая, прерываемая лишь равномерным писком кардиомонитора. Наталия, молодая медсестра, замерла, затаив дыхание. Ее взгляд метался от бледного, истощенного лица Люции к тяжелой деревянной двери, за которой только что скрылся Бенедикт. Воздух в комнате внезапно наполнился опасным электричеством.
— Я… я не понимаю, — пробормотала Наталия, нервно сжимая пальцами холодный металлический край медицинской кровати. — Ваша медицинская карта указывает на критическую полиорганную недостаточность. Врачи говорят, что вы… что вы умираете.
Улыбка Люции стала чуть шире, но в ней не было ни капли тепла. Это была не покорная улыбка побежденной женщины, а хищный оскал терпеливой охотницы. — То, что написано в моей карте, — это в точности то, за что заплатил мой дорогой муж, — ответила Люция; ее голос был слабым, хриплым, но звучал с абсолютной интеллектуальной ясностью. — Яд без вкуса и запаха, который он месяцами незаметно подмешивал в мой вечерний чай, идеально имитирует симптомы терминальной стадии печеночной недостаточности. Но я перестала пить его чай четыре недели назад. Я выливала его в горшки с растениями в зимнем саду. То, что вы видите на этом мониторе, — это крайнее истощение, результат борьбы организма, пытающегося очиститься от токсинов. А не смерть.
Наталия сделала шаг назад, в ужасе от масштаба заговора, который разворачивался перед ней. — Если это правда, мы должны вызвать полицию! Вы здесь в опасности!
— Нет! — резко прошептала Люция, и ее рука, словно стальной капкан, сомкнулась на запястье медсестры. — Если полиция вмешается сейчас, он будет все отрицать. У него есть деньги, власть, влияние и лучшие адвокаты Загреба. Он спишет все на паранойю больной женщины и выиграет дело. Нет, Наталия. Я не просто хочу отправить его в тюрьму. Я хочу уничтожить его. Я хочу, чтобы он потерял всё, чего так жаждал. И для этого мне нужна ты.
Наталия колебалась, в ее глазах отражалась внутренняя борьба. Она была наслышана о Бенедикте, о его холодном высокомерии по отношению к персоналу больницы, но стать участницей такого заговора… — Почему я? — наконец прошептала она.
— Потому что я обратила внимание на твою обувь, — спокойно сказала Люция. — Ты носишь часы, которые стоят больше твоей годовой зарплаты — несомненно, подарок бывшего жениха, — но подошвы твоих туфель стерты до дыр. Ты погрязла в долгах. Помоги мне, и пятьсот тысяч евро будут переведены на офшорный счет на твое имя, как только я отсюда выберусь.
Нерешительность Наталии испарилась, сменившись холодной решимостью. — Что я должна делать?
— Во-первых, ты заменишь мне капельницу. Он убедил главного врача держать меня под сильными седативными препаратами, чтобы я не могла ясно мыслить. Замени пакет на обычный физиологический раствор. Затем в подкладке моей черной сумочки в шкафу ты найдешь одноразовый мобильный телефон. Позвони по единственному сохраненному номеру и скажи человеку, который ответит: «В Загреб пришла зима». Он немедленно заморозит все мои настоящие активы в Швейцарии.
Несколько часов спустя дверь палаты 402 снова открылась. Бенедикт вошел в сопровождении мужчины в сером костюме с черным портфелем — коррумпированного нотариуса.
Люция полузакрыла глаза, безвольно откинув голову на подушку, безупречно играя роль находящейся при смерти жены. Ее дыхание стало прерывистым и хриплым.
— Любовь моя, — прошептал Бенедикт, и его голос источал жуткую, фальшивую заботу. — Я знаю, что ты страдаешь и устала. Но врач предупредил меня, что твой разум может скоро окончательно помутиться. Чтобы я мог беспрепятственно управлять компанией и заботиться о твоем лечении, мне нужно, чтобы ты подписала эту генеральную доверенность.
Он наклонился, и его дорогой парфюм вызвал у Люции тошноту, вложив тяжелую золотую ручку в ее якобы онемевшую руку.
Слабо постанывая, симулируя полную дезориентацию, Люция почувствовала прикосновение ручки к коже. Из-под полуопущенных ресниц она уловила блеск абсолютного триумфа в ледяных глазах мужа. Нарочито дрожащей рукой она вывела свою подпись в самом низу сложного юридического документа.
Чего Бенедикт не знал в своей слепой самонадеянности, так это того, что она только что использовала свою девичью подпись. Специфический старый росчерк, который она, согласно тайному и запутанному брачному контракту, юридически объявила недействительным для любых операций по переводу финансовых активов. Бумага, которую он держал в руках, веря, что это ключ к ее огромному состоянию, стоила не больше, чем пепел его будущего.
Бенедикт забрал документ, поцеловал влажный лоб жены с самодовольной улыбкой и вышел из палаты, тихо притворив за собой дверь. Он был абсолютно уверен, что стал полноправным хозяином шахматной доски.
Но как только щелкнул замок, Люция широко открыла глаза. Тень смерти полностью исчезла из ее взгляда, сменившись очищающим огнем мести.
— Он заглотил наживку, — прошептала она в тишине пустой палаты. — Пусть начнется падение.
