Капля, сорвавшаяся с ресниц Риккардо и упавшая на холодный кафельный пол прачечной, не была проявлением мимолетной слабости — это с глухим звуком рушилась стальная стена, которую он методично возводил вокруг своего сердца на протяжении двадцати семи лет. Человек, чье имя заставляло бледнеть влиятельных мафиози Восточной гавани и дрожать владельцев теневых империй, стоял на коленях перед трехлетней девочкой, чувствуя себя абсолютно беспомощным.

София удивленно хлопала длинными ресницами, переводя взгляд с мокрой рубашки на мокрое от слез лицо взрослого мужчины. Детское чутье подсказывало ей, что грозному великану сейчас больно, хотя она и не понимала почему. Ее крошечная ладошка, еще не согревшаяся после ледяной воды, робко и утешающе легля на его мощное плечо, совершая жест такой обезоруживающей нежности, от которой у Риккардо перехватило дыхание.

— Не плачь, дядя… пожалуйста, — прошептала малышка чистым, звонким голошком. — Я испортила твою красивую рубашку? Прости меня… Я еще раз потру, честное слово, она станет чистой. Только не ругай маму, она болеет…

Риккардо глубоко вздохнул, ощущая острую, жгучую боль в груди. Резкий запах дешевого мыла смешивался с солоноватым дыханием моря, пробуждая в памяти тени прошлого. Он протянул свои большие, шрамированные пальцы — те самые, что вершили судьбы людей и подписывали смертные приговоры, — и бережно взял ледяные пальчики Софии в свои ладони, пытаясь согреть их всем своим теплом.

— Нет, моя хорошая, — хрипло выговорил он, с трудом справляясь со спазмом в горле. — Ты ничего не испортила. Эта рубашка… она больше не имеет значения. Мы выбросим ее.

Преодолевая непривычную неловкость, он поднялся на ноги и аккуратно взял девочку на руки. София без тени страха обвила ручонками его шею, доверчиво прижавшись щекой к дорогому костюму. Вода с ее платья мгновенно намочила его плечо, но Риккардо больше не волновал его безупречный внешний вид.

— Пойдем, покажи мне, где твоя мама, — тихо произнес он, выходя из полутемной прачечной.

Бесконечные коридоры особняка казались тяжелыми и давящими. Настенные камеры безмолвно мигали красными огоньками, фиксируя каждый их шаг. Но впервые в жизни Риккардо казалось, что эти бездушные объективы не видят главного: человек, управлявший половиной города, перестал существовать — на его месте остался лишь мужчина, пытающийся исправить чужую боль.

Небольшой домик садовницы, затерянный в глубине розового сада, встретил их удушливым теплом и запахом лекарств. На узкой скрипучей кровати лежала Роза Бианки, укрытая поношенным шерстяным одеялом. Ее лицо пылало от жестокого жара, губы пересохли, а дыхание было прерывистым и тяжелым.

Услышав шаги и заметив в дверях высокую фигуру хозяина дома, Роза в ужасе затрепетала. Собрав последние крохи оставшихся сил, она попыталась приподняться на локте, бормоча извинения:

— Господин… господин Ферро… Простите ради Бога… Я не смогла вовремя встать… я всё уберу…

— Лежите, Роза, — жестко, но предельно мягко остановил ее Риккардо, настойчиво придерживая за плечо, чтобы она не упала обратно на подушку.

Женщина замерла от потрясения. За три года работы в этом поместье она ни разу не слышала, чтобы грозный мафиози назвал ее по имени, а тем более переступил порог ее жилища. В мире прислуги Ферро считался безжалостным изваянием из камня, лишенным всякой жалости.

— Почему вы не позвали врача? — требовательно спросил он, оглядывая убогую комнату, где не было даже элементарных жаропонижающих средств.

— Правила… у нас нет права беспокоить вас из-за пустяков… — сквозь слезы прошептала она.

В этот момент Риккардо отчетливо понял всю чудовищность созданной им системы. Он воздвиг вокруг себя непроницаемые стены одиночества, искренне веря, что защищает свой мир, но эти же самые законы чуть не погубили ни в чем не повинную женщину, побоявшуюся нарушить его покой.

— С этого дня все старые правила отменяются, — твердо и безапелляционно произнес он, глядя прямо в затуманенные лихорадкой глаза женщины. — Ни вы, ни ваша дочь больше никогда не останетесь со своей бедой один на один под этой крышей.

За окном догорали последние лучи багрового заката, окрашивая лепестки роз в густой золотистый цвет. Ледяная броня замка на холме окончательно пала, уступая место долгожданному теплу.