Марко запрокинул голову и залился хриплым, самодовольным смехом, от которого задрожали бокалы в серванте. Он лениво покачивал ногой в грязном туфле, нарочно пачкая светло-серый шерстяной ковёр, который я выбирала с такой заботой.
— До того, как он вернётся? — выдавил он сквозь хохот, вытирая пальцем выступившую слезинку. — Слышали её? Наша мышка грозит нам призраком мужа! Домагой в трёх тысячах миль отсюда, на базе миротворческого контингента в пустыне. Его ротация продлена до декабря, мне лично об этом сказал его замкомбрига, с которым мы выпивали на прошлой неделе. Ты настолько потеряла связь с реальностью, Катарина, что начинаешь бредить?
Елена не ослабила хватку на моём подбородке. Её унизанные кольцами пальцы впивались в мою разбитую скулу с садистским наслаждением. Она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовала приторный аромат её французских духов — подарок, купленный, как я прекрасно знала, на украденные со спецсчёта Домагоя деньги.
— Ты ничего из себя не представляешь, неблагодарная дрянь, — прошипела мать, глядя мне прямо в глаза с ледяным презрением. — Я родила тебя, я терпела твою унылую физиономию тридцать лет, а когда тебе подвернулся блестящий боевой офицер с перспективами в министерстве обороны, ты решила, что можешь единолично распоряжаться его ресурсами? Ты думала, мы позволим какой-то невзрачной бумажной черве сидеть на миллионных государственных дотациях и ветеранских грантах, пока твоя родная семья считает копейки?
— Семья? — тихо, не повышая тона, переспросила я, сплёвывая кровь на паркет рядом с плевком Клары. — Вы называете себя семьёй?
Клара сделала шаг вперёд. Её каблуки-шпильки со стуком вонзались в дубовые доски пола. Она брезгливо поправила свой соболиный жилет и достала из сумочки плотную папку из тиснёной кожи.
— Хватит лирики, — оборвала невестка резким, визгливым тоном. — Нам противно находиться в твоём присутствии дольше необходимого. Вот генеральное соглашение о реструктуризации активов. Ты отказываешься от прав на дом в пользу Марко в качестве компенсации за его «инвестиционные риски». Ты передаёшь мне право распоряжения счетами ветеранского благотворительного фонда «Щит надежды», а также подписываешь добровольный отказ от претензий на депозитную ячейку в Национальном банке Загреба. Если через пять минут твоя каракуля не появится на этих листах… поверь мне, дорогая золовка, падением на стену ты не отделаешься. Марко позаботится о том, чтобы ты случайно оступилась на лестнице подвала. А Домагою мы сообщим, что у тебя случился нервный срыв на почве его отсутствия.
Марко поднялся с дивана. В его руках блеснул тяжелый латунный нож для вскрытия писем, лежавший на консоли у входа. Он подошёл вплотную, нависая надо мной своей грузной, пахнущей табаком и коньяком фигурой.
— Подписывай, Катарина, — осклабился он, проводя плоской стороной холодного лезвия по моей здоровой щеке. — Или ты действительно хочешь узнать, как больно ломаются пальцы аудитора? Тебе ведь больше не понадобятся твои таблички, правда?
Я посмотрела на настенные часы над входной дверью. Стрелки застыли на отметке 18:42. Десять минут истекли.
В этот момент глухой звук подъехавшего к гравиевой дорожке тяжелого армейского внедорожника разрезал вечернюю тишину улицы. Следом за ним послышался ещё один двигатель, затем третий. Хлопнули массивные двери автомобилей.
Марко на мгновение замер, нахмурив брови: — Кого это черти принесли? Ты ждёшь доставку, мышка?
Я молчала. Я медленно оперлась ладонью о стену и выпрямилась во весь рост. Боль в разбитой губе больше не пульсировала — её вытеснил чистый, кристальный холод профессиональной концентрации.
Раздался металлический щелчок ключа в замке входной двери.
Дверь распахнулась с такой сокрушительной резкостью, что дубовое полотно с грохотом ударилось об ограничитель на стене.
На пороге стоял Домагой.
Он был в полевой тактической форме цвета хаки, без знаков различия, в пыльных берцах и с расстегнутым воротом бронежилета скрытого ношения. Его мощная фигура полностью заполнила дверной проём, заслоняя свет уличных фонарей. Но страшнее всего было его лицо. Лицо человека, который провёл двенадцать месяцев в зонах боевых действий, ликвидировал диверсионные группы и привык смотреть смерти в глаза без единого вздрагивания век. В его взгляде не было ярости — там царила мертвенная, вымороженная пустота, от которой температура в коридоре, казалось, упала ниже нуля.
За его спиной в прихожую вошли четверо мужчин. Двое — в строгих тёмно-синих костюмах с жетонами Управления по борьбе с организованной преступностью и финансовыми махинациями МВД Хорватии. Двое других — офицеры военной полиции в полной экипировке, с автоматическим оружием на тактических ремнях и нагрудными видеорегистраторами, светящимися зелёными индикаторами записи.
В гостиной повисла такая звенящая, удушливая тишина, что стало слышно, как на кухне мерно капает вода из крана.
Нож в пальцах Марко дрогнул. Он медленно опустил руку, его нижняя челюсть отвисла, обнажив кривые желтоватые зубы. Глаза полезли из орбит, а лицо мгновенно потеряло весь наглый румянец, превратившись в кусок серого хозяйственного мыла.
Елена отшатнулась от меня, споткнулась о край ковра и судорожно вцепилась обеими руками в жемчужную нить на своей шее. Жемчуг не выдержал напряжения — нить лопнула, и десятки белых блестящих бусин со сухим треском покатились по паркету, отскакивая от армейских ботинок Домагоя.
Клара инстинктивно попыталась спрятать кожаную папку с фальшивыми документами за спину, прижавшись к серванту.
Домагой перешагнул порог. Медленно. Тяжело. Каждый его шаг отдавался глухим ударом в тишине дома.
Его взгляд скользнул по развалившемуся Марко, по окаменевшей Кларе, по дрожащей матери… и остановился на мне. Он увидел моё разбитое лицо, тёмно-красный след от пощёчины, сочащуюся кровь на губе, плевок у моих ног и след пыли от стены на моём свитере.
Челюсти моего мужа сжались с такой силой, что на его висках вздулись толстые синие вены. Глаза потемнели, став цвета грозового ноябрьского неба.
Он не стал кричать. Он не стал устраивать банальную истерику. Он заговорил низким, вибрирующим голосом, от звука которого у Марко подогнулись колени:
— Полковник военной юстиции Вукович и старший инспектор государственной прокуратуры Бабич уже тридцать секунд ведут непрерывную фиксацию происходящего в этом помещении. Повтори то, что ты только что сказал моей жене, Марко. Повтори про подвал. И про пальцы.
Марко открыл рот, но вместо членораздельных слов из его горла вырвался лишь жалкий, сдавленный писк: — Д-домагой… братишка… ты… ты всё неправильно понял… Мы просто… мы шутили… Семейный разговор, понимаешь? Мы пришли поздравить… мы думали, ты ещё в командировке…
— Замолчи, — бросил Домагой. Одно слово. Но Марко физически захлопнул рот, словно получил невидимый удар под дых.
Елена, судорожно глотая воздух, попыталась сделать шаг к сыну, выставив вперёд дрожащие руки с алым маникюром: — Сыночек… Домагой! Слава богу, ты вернулся живым! Ты не знаешь… ты слеп! Эта женщина, эта твоя Катарина — она чудовище! Она настроила тебя против нас! Она издевалась надо мной, твоей матерью! Я дала ей пощёчину исключительно в воспитательных целях, как мать дочери, потому что она посмела оскорбить нашу фамилию! Она тратит твои кровные боевые выплаты на свои прихоти! Спроси у Клары! Спроси у Марко!
Офицер прокуратуры в тёмно-синем костюме сделал шаг вперёд, раскрыл служебный планшет и нажал кнопку воспроизведения.
Из динамика полился чистый, оцифрованный звук. Голос Клары: «Слушай, нотариус возьмёт десять процентов, но подпись Катарины на доверенности ветеранского фонда выглядит идеально. Она всё равно сидит в своих отчётах и ни хрена не видит. Мы снимем транш от министерства в двести тысяч евро во вторник, а Домагою напишем, что деньги ушли на протезы для инвалидов батальона. Ему в песках не до проверок…»
Следом раздался голос Марко: «Мама, ты уверена, что сможешь снять средства с его зарплатной карты через военный банкомат? — Не волнуйся, Марко, у меня есть дубликат сим-карты, который мне сделал племянник в министерстве связи. Домагой даже смс-уведомления не получит. Мы закроем твой карточный долг до конца недели…»
Клара тихо взвизгнула и выронила кожаную папку. Листы с договором разлетелись веером по полу, покрывая ковёр белыми прямоугольниками с поддельными подписями.
— Госпожа Елена Хорват, — ровным, бездушным казённым тоном зачитал инспектор Бабич, — госпожа Клара Хорват и господин Марко Хорват. На основании материалов предварительного аудита, предоставленного старшим судебным следователем финансовой палаты Катариной Хорват, а также ордеров Верховного суда от сегодняшнего числа, вы объявляетесь подозреваемыми по статьям: мошенничество в особо крупном размере в отношении средств государственного оборонного бюджета, хищение благотворительных активов ветеранов вооружённых сил, подделка официальных государственных документов, злоупотребление военными идентификаторами и вымогательство, сопряженное с угрозой применения физического насилия.
— Что?! — истошно закричала мать, её голос сорвался на хрип. — Каким аудитором?! Она обычный клерк в архивном отделе! Она нищенка! Домагой, скажи им! Они не имеют права! Это наш семейный дом!
Домагой подошёл ко мне. Он снял свои тяжёлые тактические перчатки, бросил их на консоль и невероятно бережно, кончиками пальцев коснулся моей разбитой скулы. Его рука была тёплой, твёрдой и мозолистой. В его глазах мелькнула такая невыносимая боль за меня, что у меня впервые за этот вечер перехватило дыхание.
— Прости, что опоздал на десять минут, родная, — прошептал он так тихо, что слышала только я. — На выезде из военной базы перекрывали трассу.
— Ты приехал вовремя, — ответила я, глядя ему в глаза. — Они успели сделать всё, что требовалось для состава преступления в присутствии понятых.
Я повернулась к матери и невестке. Вся дрожь ушла. Я сделала три шага вперёд, остановившись прямо перед Кларой, которая вжалась в угол, закрывая лицо руками с безупречным маникюром.
— Тихая офисная мышка, Клара? — произнесла я, и мой голос звучал чисто и отчётливо. — Шесть месяцев назад совет по надзору за военными расходами начал внутреннее расследование по факту систематических хищений из фонда помощи раненым бойцам бригады Домагоя. Командование обратилось в моё агентство с особым запросом: найти крота внутри семейного круга офицерского состава. Вы думали, Домагой уехал за границу, слепо доверяя вам свои счета? Он уехал именно потому, что нам нужна была приманка. Чтобы вы почувствовали абсолютную безнаказанность.
Я нагнулась, подняла с пола один из разлетевшихся листов — фальшивую передачу прав на мой дом — и развернула его перед носом Марко.
— Каждая транзакция, которую вы проводили через подставные фирмы в Вараждине. Каждый кредит, который Марко оформил по поддельной военной доверенности. Каждая взятка клерку из банка — всё зафиксировано, заверено нотариально и уже полчаса как загружено в федеральный реестр уголовных производств. Дом, в котором вы стоите, никогда не принадлежал Домагою. Он был куплен на мой личный гонорар за раскрытие дела о картельном сговоре в энергетическом секторе три года назад. Домагой отказался от доли в нём, потому что уважает мой труд. В отличие от паразитов, привыкших пожирать плоды чужих жизней.
Марко рухнул на колени прямо перед Домагоем. Его тучное тело сотрясали рыдания. Он пытался схватить моего мужа за край полевых брюк, размазывая сопли по небритым щекам: — Брат… Домагой, умоляю тебя! Ради отца! Ради нашей памяти! Меня посадят на десять лет! В тюрьме для военных преступников меня убьют в первую же неделю! Я всё верну! Я продам машину, я найду работу! Не губи меня, прошу тебя! Скажи им, что это внутрисемейный конфликт!
Домагой даже не шелохнулся. Он посмотрел на ползающего у его ног брата с брезгливостью, с какой смотрят на раздавленное ядовитое насекомое.
— Мой отец, — отчеканил Домагой, — погиб под Вуковаром с оружием в руках, защищая свой взвод. А ты украл пенсию у вдовы его сержанта, чтобы оплатить свои карточные долги в казино. Ты использовал моё офицерское имя, чтобы отмывать грязь. У меня нет брата. Перед тобой стоит боевой командир батальона, чьих людей ты обокрал. Офицеры, уведите его.
Два бойца военной полиции шагнули вперёд. Железный щелчок наручников прозвучал как выстрел. Марко взвыл, когда его руки с силой заломили за спину, и поволокли к выходу. Его ноги волочились по полу, сбивая оставшиеся жемчужины с порванного ожерелья матери.
Елена застыла посреди холла. Она больше не плакала. Её лицо превратилось в каменную маску безумия и ненависти.
— Проклинаю, — прошипела она, глядя на меня налитыми кровью глазами. — Будь ты проклята, дрянь… Ты разрушила мою семью. Ты уничтожила моих сыновей!
— Семью разрушила ваша собственная ненасытная жадность, Елена, — холодно отозвался инспектор Бабич, доставая вторую пару стальных браслетов. — Протяните руки. Без резких движений. В машине вас ждёт адвокат по назначению. Частные юристы вашей благотворительной организации уже задержаны в центре города.
Клара забилась в истерике, оседая на пол рядом с разбросанными документами: — Я ничего не знала! Это всё Марко! Это он заставил меня ставить подписи! Я свидетель! Я пойду на сделку со следствием! Домагой, спаси меня, я же мать твоих племянников!
— Племянников заберут органы опеки до решения суда, если их дедушка по материнской линии не оформит временное попечительство, — отрезал инспектор. — На выход, господа. Время вышло.
Конвоирование заняло меньше пяти минут.
Дом наполнился звуками захлопывающихся дверей служебных машин, щелчками затворов и короткими переговорами по рациям. Затем взревели мощные моторы, замигали сине-красные огни сквозь тюлевые занавески гостиной, и тишина снова вернулась в наш дом. Настоящая, чистая, очищающая тишина, в которой больше не было места лжи, чужому яду и годам терпеливого унижения.
Мы остались вдвоём.
На полу валялись рассыпанные бусины жемчуга, растоптанные грязными подошвами бумаги и разбитый бокал.
Домагой подошёл к входной двери, закрыл её на массивный засов и повернулся ко мне. Вся армейская жесткость, вся сталь командира слетела с него в одну секунду. Он сделал шаг, опустился передо мной на колени прямо на этот холодный паркет и уткнулся лицом в мои ладони. Его широкие плечи мелко задрожали.
— Прости меня, Тая… — глухо произнёс он, целуя мои пальцы, пахнущие типографской краской и холодной пылью. — Я должен был закончить эту операцию месяц назад. Я должен был вышвырнуть их из твоей жизни раньше, чем они посмели коснуться тебя пальцем.
Я опустилась рядом с ним, обняла его за шею, зарываясь лицом в его жёсткие, пропахшие порохом и ветром волосы.
— Они не сломали меня, Домагой, — тихо сказала я. — Ты же знаешь, кто я. Я умею считать до конца. И я умею ждать, пока баланс сойдётся.
Он поднял голову, посмотрел на мою разбитую губу и бережно, едва касаясь, поцеловал её краешек: — Завтра утром приедет клининговая служба. Мы заменим этот ковёр. Мы заменим замки, окна, всё, к чему они прикасались. А через неделю у меня начинается двухмесячный отпуск. Мы уедем к морю, на юг. Туда, где никто не знает наших фамилий.
Я улыбнулась сквозь боль в разбитой щеке. Это была первая искренняя улыбка за последние шесть месяцев кошмара.
В камине потрескивали поленья. За окном шумел ночной дождь, смывая следы чужих автомобильных шин с нашей гравиевой дорожки. Кошмар закончился. Счета были закрыты, долги отданы сполна, а правда — какой бы жестокой и кровавой она ни была — наконец-то вернула нам наш собственный дом.
