Тишина в ночной прачечной казалась зловещей, густой и удушливой, словно застывший сироп. Воздух здесь пах стиральным порошком, сыростью и безысходностью. Тонкая деревянная дверь, защищенная лишь хлипкой задвижкой, содрогалась от тяжелых, яростных ударов моего сына Джулиана.
Каждое новое движение отзывалось тупым металлическим эхом в моей груди, но животный страх за жизнь маленькой Хлои заставлял меня забыть о собственном возрасте и слабости. На моих руках находился живой ребенок — та самая шестилетняя девочка, которую весь состоятельный пригород Чикаго искренне оплакивал как безвременную жертву внезапной, агрессивной респираторной инфекции. Ее маленькое тельце пылало в сильном жару, дыхание было прерывистым, горячим и поверхностным, обжигая мне кожу сквозь плотную ткань черной шерстяной шали.
— Мама! Открой эту чертову дверь немедленно! Что ты там устроил… что ты там делаешь?! — голос Джулиана снаружи срывался на визгливый фальцет, переходящий в бешеный рык. В нем не осталось ни грамма той наигранной скорби, утонченной усталости и показного благородства, которые он демонстрировал мне и всем гостям часами ранее. Теперь в его интонациях отчетливо и жутко звенела паника, смешанная с первобытной яростью дикого зверя, у которого наглым образом отобрали добычу. — Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься! Немедленно открой, пока ты все не испортила окончательно!
«Пока ты все не испортила окончательно…» Эти слова тяжким молотом стучали в моих висках, сплетаясь в единое целое с тем недавним детским шепотом изнутри обитого бархатом гроба. Значит, они оба прекрасно знали правду. Мой собственный родной сын и его утонченная, холодная жена Виктория хладнокровно, расчетливо заперли заживо собственного ребенка. Зачем они это сделали? Какая чудовищная, немыслимая причина могла заставить родителей пойти на детоубийство таким изощренным путем? Огромная страховка? Зависть к будущему наследству? Или какой-то страшный семейный секрет, случайным свидетелем которого стала маленькая Хлоя, после чего они решили избавиться от нее самым тихим способом — похоронив среди белых лилий и благовоний?
— Бабушка… бабушка, пожалуйста, умоляю тебя, не отдавай меня им, — тихонько всхлипнула Хлоя, прижимаясь ко мне всем своим худеньким тельцем. Маленькие ледяные пальчики вцепились в подол моего платья с такой отчаянной силой, что у меня побелели суставы на руках. В ее огромных, полных слез глазах отражался тусклый желтоватый свет одинокой лампы под потолком тесной прачечной.
— Тихо, моя хорошая, моя бедная девочка, тихо, — шептала я в ответ, чувствуя, как по моим собственным морщинистым щекам градом катится соленая вода. — Никто тебя больше не обидит. Бабушка рядом. Я здесь, с тобой. Я никому и никогда не позволю причинить тебе боль. Слышишь меня? Скоро приедет помощь. Я уже вызвала полицию и врачей. Они защитят нас.
В трубке стационарного черного телефона, висевшего на стене рядом с полкой для порошков, по-прежнему раздавался спокойный, профессиональный голос оператора экстренной службы: — Мэрис, вы меня хорошо слышите? Постарайтесь сохранять максимальное хладнокровие. Опишите текущую обстановку в деталях. Где находится ребенок? Кто пытается взломать помещение?
Я прижала телефонную трубку еще ближе к губам, стараясь говорить четко и внятно, несмотря на то, что руки продолжали крупно трястись от адреналинового шока: — Они пытаются выломать дверь в прачечную! Это мой сын, Джулиан… Он думает, что я заперлась здесь одна, но со мной моя внучка Хлоя. Они с женой намеренно усыпили ее сильными медицинскими препаратами и заживо заколотили в закрытом гробу, выставив все так, будто она скончалась от болезни! Умоляю вас, поторопитесь! В этом доме есть оружие, я точно знаю, что у Джулиана есть пистолет в сейфе!
Удар в деревянную филенку повторился с удвоенной силой. Дерево затрещало по шлокам, краска осыпалась мелкой крошкой, и в образовавшуюся щель сверху пробился резкий полосатый луч коридорного света. В этом узком просвете на секунду мелькнуло перекошенное от злости и ужаса лицо Джулиана. Его зрачки были расширены до предела, на лбу выступили капли холодного пота. Он полностью утратил контроль над ситуацией, и это превращало его в непредсказуемого, смертельно опасного преступника.
— Мама! Ты абсолютно ничего не понимаешь! Если сейчас сюда заявится полиция, нашей семье придет конец! Ты рушишь годы нашей работы, нашу репутацию, всю нашу жизнь из-за своей слепой сентиментальности! — орал Джулиан, наваливаясь на хлипкую дверь всем своим весом. Петли жалобно скрипели, а шурупы один за другим вылезали из рассохшегося косяка.
В этот момент позади моего сына из тени коридора выступила Виктория. Ее дорогое шелковое платье было слегка помято, волосы растрепались, а на лице застыла маска ледяной, животной ненависти. В правой руке она держала тяжелую бронзовую статуэтку, которую они обычно ставили на камин в гостиной.
— Джулиан, прекрати с ней церемониться, хватит уговаривать эту выжившую из ума старуху, — холодным, абсолютно мертвым голосом произнесла Виктория. Каждое ее слово просачивалось сквозь трещины в двери, замораживая кровь в моих венах. — Мэрис всегда сувала свой нос куда не просят. Если она взломала гроб и забрала девчонку, значит, весь наш идеальный план рухнул в один миг. Нам нужно бежать. Но сначала эту дверь черт возьми придется выбить до конца.
Я четко осознавала, что задвижка и старый замок не выдержат еще хотя бы одного мощного удара. Быстро окинув взглядом крошечное помещение прачечной в поисках хоть какого-то тяжелого предмета для обороны или запасного выхода, я заметила небольшое фрамужное окно под самым потолком, выходившее на задний сад и площадку у бассейна. Оно было заперто на тугой шпингалет, но стекло можно было выбить стоящим рядом тяжелым металлическим ведром. Однако с больным, лихорадящим ребенком на руках карабкаться в ночную темноту через узкое окно казалось безумно рискованным шагом. Внутри меня шла ожесточенная борьба: бежать в темноту сада беззащитной или ждать подмоги за этой трещащей по швам дверью.
— Оператор, вы слышите?! — с отчаянием закричала я в трубку, игнорируя грохот и крики за дверью. — Они сейчас выбьют дверь! Сколько еще ждать патруль?! Я не знаю, сможем ли мы продержаться здесь еще хотя бы пару минут!
— Экипаж дорожной полиции и оперативная группа уже сворачивают на вашу улицу, Мэрис! Мы слышим сигналы сирен в вашем районе! Оставайтесь на линии, держитесь из последних сил! Если они ворвутся, постарайтесь загородиться тяжелыми предметами и отойдите в самый дальний угол комнаты!
Не раздумывая больше ни секунды, я подхватила массивную плетеную корзину, доверху набитую тяжелыми банными полотенцами, и с силой толкнула ее к двери как раз в тот момент, когда дерево с громким, сухим треском окончательно сдалось под натиском. Дверь распахнулась внутрь, отбросив импровизированную баррикаду в сторону.
В проеме показался Джулиан, а за его спиной навис силуэт Виктории со стальной статуэткой наготове. Их глаза горели безумным огнем, отражая всю глубину совершенного ими преступления. Воздух в комнате стал наэлектризованным до предела.
— Мама, отдай ребенка немедленно! — взревел Джулиан, делая резкий шаг вперед и пытаясь вырвать Хлою из моих объятий.
В этот самый критический момент за пределом стен дома раздался пронзительный, оглушительный вой десятков сирен. Яркие, ослепительные вспышки красно-синих маячков мгновенно залили лужайку перед домом, отразившись в панорамных окнах и осветив темный коридор. Гул моторов заставил Джулиана и Викторию резко замереть. Их лица стали белыми, как мел, а руки бессильно опустились.
— Работает полиция! Всем оставаться на своих местах! Руки за голову! — громогласный приказ через мегафон ворвался в открытую входную дверь дома со стороны улицы.
Джулиан отшатнулся от дверного проема, панически озираясь по сторонам в поисках выхода, но пути к отступлению уже были наглухо отрезанны. Я прижала дрожащую Хлою крепче к груди, чувствуя, как ее дыхание становится чуть более ровным в тепле моего шерстяного платка.
— Мы победили, малышка, — тихо прошептала я ей на ухо, целуя в горячий лоб, пока в коридоре уже раздавались тяжелые шаги и звонкие голоса прибывших на помощь офицеров.
Этот ночной кошмар подходил к своему концу, но впереди нас ждал долгий и тернистый путь к истине, суду и справедливости.
