Второй день в Ванкувере выдался пасмурным и дождливым. Тяжелые свинцовые тучи нависли над Ванкуверским общим госпиталем, словно отражая то мрачное отчаяние, которое медленно, но верно охватывало палату номер 412.
Дэвид лежал на больничной койке, уставившись в белый потолок. Его ноги, затянутые в жесткие фиксирующие лубки, висели на специальных вытяжных блоках из-за двойного перелома бедренных костей. Правая ключица была зафиксирована тяжелым бандажом. Каждое движение отзывалось тупой, изнуряющей болью, но еще сильнее, чем физическая боль, его терзало безумное, жгучее раздражение.
Прошло уже больше суток с тех пор, как он оставил то злосчастное голосовое сообщение Кларе. Он искренне верил, что эта забитая, зависимая от него женщина уже сидит в самолете, испуганно кусая губы и подсчитывая убытки. Он ждал её появления с минуты на минуту, предвкушая, как отчитает её за опоздание, заставит вытирать слёзы и тут же отправится в соседнюю палату к Эмили, чтобы утешить свою юную фаворитку.
Но дверь палаты открылась не так, как он ожидал.
Никакого мягкого стука. Никакого робкого появления Клары с чемоданом в руках. Тяжелая металлическая дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену.
В палату вошел мужчина. Гүнтер.
Даже в больничной форме этот амбал выглядел так, будто только что сбежал из колонии строгого режима. Ростом под два метра, с широченными плечами, покрытыми татуировками, массивной челюстью и холодными, абсолютно безразличными к чужим страданиям глазами серийного убийцы. В руках он катил тележку с медицинскими принадлежностями, гремящими так устрашающе, что у Дэвида по спине пробежал ледяной пот.
— Т-ты еще кто такой? — просипел Дэвид, пересохшим от внезапного страха горлом. — Где Клара? Где моя жена?!
Гюнтер остановился у кровати, медленно перевел взгляд со списка назначений на испуганное лицо Дэвида и издал короткий, утробный звук, похожий на рычание медведя.
— Жена прислала замену, — пробасил Гюнтер голосом, от которого зазвенели стекла в окнах. — Сказала, у тебя тяжелое посттравматическое расстройство. Воображаешь себя большим боссом, кричишь на персонал, не подчиняешься указаниям. Велено держать тебя в строгости. Будем лечить.
— Какое расстройство?! — Дэвид попытался приподняться на локтях, но резкая боль в сломанной ключице заставила его дико взвыть. — Я генеральный директор крупной корпорации! Я требую телефон! Немедленно дайте мне телефон!
— Пункт первый инструкции от мадам: никаких телефонов, — Гюнтер с легкостью одной руки передвинул тяжелую тумбочку подальше от досягаемости Дэвида. — При бредовых состояниях гаджеты возбуждают нервную систему.
— Да пошел ты! — сорвался на крик Дэвид, теряя остатки самообладания. — Я увольняю тебя! Я заплачу тебе в десять раз больше, только убирайся отсюда! Зови медсестру!
Гюнтер даже не моргнул. Он подошел к койке, схватил Дэвида за плечи своей гигантской лапищей и рывком перевернул его на бок, выполняя плановый переворот для профилактики пролежней.
— Эй! Больно! Ты что творишь, скотина?! — завопил Дэвид, когда грубые, не церемонящиеся пальцы сиделки начали энергично массировать его спину и ягодицы с ледяным камфорным спиртом. — Перестань! Я засужу тебя! Я посажу тебя в тюрьму!
— Пациент агрессивен и бредит, — невозмутимо констатировал Гюнтер, продолжая методично и с пугающим усердием выполнять процедуру. — Проявляет сопротивление режиму. Применяем стандартную физиотерапию.
В этот самый момент в соседней палате, где лежала Эмили, раздавался точно такой же крик ужаса. Ей достался напарник Гюнтера — бывший сумоист по имени Бруно, который с не меньшим энтузиазмом выполнял все указания «любящей» жены, включая смену судна и жесткую санацию дыхательных путей.
Дэвид был заперт в ловушке собственного высокомерия. Он думал, что сломал Клару угрозой отменить чек на лечение их больной дочери. Но он не знал, что в этот самый момент Клара сидела в тишине VIP-зала аэропорта, наблюдая за тем, как её адвокаты приводят в исполнение план тотального уничтожения его жизни.
Пять миллионов долларов от урегулирования дела о смерти матери были лишь финансовым фундаментом. Настоящая месть строилась на холодной, безупречной логике.
Пока Гюнтер с силой вправлял подушки под голову бьющегося в истерике Дэвида, мой телефон мягко завибрировал на столике. Я посмотрела на экран. Сообщение от моего главного адвоката, мистера Вэнса:
«Мадам Прескотт, первая фаза завершена. Счета компании Дэвида арестованы по нашему иску о нецелевом использовании совместных средств и сокрытии активов. Совет директоров уже уведомлен о его внебрачной связи и аварии в рабочее время с корпоративными фондами. Его отстраняют от должности через два часа».
Я ответила кратко: «Продолжайте. Переходите ко второй фазе».
Вторая фаза была еще более разрушительной.
Все эти годы Дэвид вел двойную игру. Он использовал ресурсы моей семьи и мои собственные деньги, чтобы построить свой технологический стартап, при этом оформляя ключевые патенты на подставные офшорные компании, чтобы в случае развода оставить меня ни с чем. Он считал меня глупой домохозяйкой, которая никогда не заглядывает в юридические тонкости контрактов.
Но он забыл, кто был моим отцом. Мой папа был выдающимся корпоративным юристом, и он заставил меня выучить наизусть каждую букву семейного трастового законодательства еще до того, как мне исполнилось восемнадцать.
Через три часа после того, как Гюнтер закончил свой «оздоровительный сеанс» с Дэвидом, оставив его рыдать от боли и бессилия в мокрой от пота постели, в палату вошел представитель совета директоров компании Дэвида.
Это был Артур Пендлтон — человек, который всегда смотрел на меня свысока на корпоративных банкетах, считая меня лишь милым приложением к успешному генеральному директору. Сейчас на лице Пендлтона не было и следа былого высокомерия. Он выглядел бледным, испуганным и потрясенным.
— Клара? — выдохнул он, заметив меня стоящей у окна палаты. (Я прилетела в Ванкувер утренним рейсом первого класса, оставив Лили под надежной охраной лучших врачей и моей сестры, убедившись, что кризис миновал). — Что вы здесь делаете? Где Дэвид? Врачи говорят, к нему не пускают из-за какого-то амбала…
Я медленно повернулась к нему. На мне было идеальное кашемировое пальто цвета кэмел, темные очки и дорогая сумка. Я выглядела не как испуганная жена-жертва, а как владелица положения.
— Артур, — произнесла я ледяным, безупречным тоном. — Вы вовремя. Я как раз собиралась отправить вам документы.
— Какие документы? Клара, в компании творится безумие! Счета заморожены! Инвесторы паникуют! Дэвид попал в аварию с какой-то девицей, и теперь биржа падает! Совет директоров в шоке! Нам срочно нужен его подпись, чтобы разблокировать транзакции!
Я достала из сумки элегантную кожаную папку и раскрыла ее перед его носом.
— Подпись Дэвида вам больше не понадобится, Артур, — сказала я, перелистывая страницы с нотариально заверенными печатями. — Посмотрите сюда. Все интеллектуальные права на основные разработки компании принадлежат не корпорации Дэвида. Они принадлежат моему личному семейному трасту, созданному за три года до нашего брака. Дэвид лишь арендовал их на условиях соблюдения морально-этического кодекса компании и финансовой прозрачности.
Пендлтон вчитался в строки, и его глаза постепенно расширялись до размеров блюдец.
— О боже… — прошептал он. — Пункт 14.2… В случае грубого нарушения корпоративной этики и нанесения ущерба репутации компании лицензия аннулируется немедленно и без права выкупа…
— Именно так, — улыбнулась я краешком рта. — Лицензия отозвана сегодня в девять утра по московскому времени. Компания Дэвида больше не существует. Её активы переходят под прямое управление моего фонда. А сам Дэвид Прескотт с этого момента официально уволен с формулировкой «за утрату доверия в связи с финансовыми махинациями и аморальным поведением».
Артур отшатнулся от меня, словно перед ним стояла разъяренная кобра. Он внезапно понял, какую колоссальную ошибку совершали они все эти годы, потакая высокомерию Дэвида и пренебрегая мной.
— Клара… послушайте, мы можем договориться? — его голос задрожал. — Мы готовы переименовать компанию, мы готовы дать вам кресло председателя совета директоров…
— Мне не нужна ваша разваливающаяся контора, Артур, — прервала я его холодным жестом руки. — Я ликвидирую её к концу недели. Офисные помещения продам под парковку. А патенты передам конкурентам.
Пендлтон рухнул на мягкий больничный стул, обхватив голову руками. Его карьера, его репутация, его миллионные бонусы — всё рухнуло в один миг из-за глупости одного мужчины, решившего, что он может безнаказанно издеваться над матерью своего ребенка.
— А теперь, — добавила я, направляясь к выходу из палаты, — можете зайти к Дэвиду. Ему как раз закончили ставить капельницу. Передайте ему от меня большой привет. И скажите, что чек на десять тысяч долларов за больничный счет Лили я уже оплатила сама. Из его личных сбережений, которые мои адвокаты арестовали первыми.
Я вышла из больничного крыла в прохладный вечерний воздух Ванкувера. Дождь прекратился, и сквозь раздвинувшиеся тучи пробивались первые лучи заката, окрашивая небо в золотисто-розовые тона.
Внутри меня царила абсолютная, звенящая тишина. Никакого страха. Никаких сомнений.
В этот момент мой телефон снова завибрировал. Звонила сестра из детской больницы в Сиэтле.
— Клара! — радостно закричала она в трубку. — Ты не поверишь! Лили только что проснулась! Она сама попросила воды и улыбнулась! Врачи говорят, кризис миновал, её переводят из реанимации в обычную палату!
У меня на глаза навернулись слезы, но это были слезы чистого, облегченного счастья.
— Слава богу… — прошептала я, прижимая руку к груди. — Я лечу к ней, дорогая. Встречай меня.
Я села в заказанный черный внедорожник, водитель почтительно открыл мне дверь. Машина плавно тронулась с места, направляясь в сторону аэропорта.
Там, в больнице, остался человек, который думал, что его деньги и угрозы могут сломить меня. Он лежал в казенной палате, опутанный трубками, под присмотром грозного Гюнтера, потеряв всё: семью, состояние, карьеру и уважение. Его ждало банкротство, судебные иски и долгие годы одиночества.
Но меня это больше не волновало.
Я выиграла войну. Моя дочь была спасена, моя гордость возвращена, а моя новая жизнь только начиналась. И никто в этом мире больше никогда не посмеет встать у меня на пути.
