В спальне верхнего этажа особняка Феррара воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Морозный воздух Нью-Йорка просачивался сквозь приоткрытую фрамугу, остужая обнаженную кожу. Смятое белое платье лежало у моих ног бесформенной шелковой пеной, похожей на саван.
Нико не отрывал взгляда от моих ребер, где среди бледной кожи белели старые полосы от пряжки тяжелого ремня и круглые следы ожогов от сигар, оставшиеся с тех времен, когда мне было двенадцать. На его смуглом, скульптурном лице не осталось и следа той ледяной, мстительной жестокости, с которой он надевал мне кольцо на палец в часовне. В темно-карих глазах главы клана Феррара разгоралось нечто неизмеримо более разрушительное — холодная, расчетливая, безжалостная ярость хищника, который внезапно понял, что охотился не на того зверя.
— Повтори, — произнес он. Его голос больше не гремел. Он стал тихим, бархатным, смертоносным, как шелест извлекаемого из ножен клинка. — Что именно он боится услышать из твоих уст?
Внизу снова раздался глухой удар и звон разбитого хрусталя. Голос Эдмунда Эшфорда, сорванный, истеричный, бился о своды парадного вестибюля: — Отдайте мою дочь! У нас была сделка, Феррара! Я верну деньги! Я найду восемь миллионов до рассвета! Но Нора должна вернуться в мой дом!
Нико медленно подошел к спинке кровати, снял тяжелый черный шелковый халат и набросил мне на плечи. Его пальцы на долю секунды задержались на моих ключицах. Ни тени похоти, ни намека на насилие — лишь тяжелое, обжигающее тепло.
— Запахнись, — приказал он тихо. — И говори. Каждое слово. У тебя ровно две минуты, пока мои парни держат его у подножия лестницы.
Я судорожно запахнула халат, вцепившись пальцами в мягкую ткань. Мои губы дрожали, но страх, парализовавший меня долгие годы, вдруг начал трескаться, уступая место отчаянной, безумной решимости. Терять мне было нечего.
— Марко, — выдохнула я, глядя ему прямо в зрачки. — Твой брат. Его машина у реки. Мой отец заплатил тем троим наемникам не за ограбление и даже не из-за долга в восемь миллионов.
Челюсти Нико сжались так, что на скулах заходили желваки.
— Откуда ты знаешь об этом, Нора?
— Двенадцать лет назад, — слова давались мне с трудом, царапая горло, словно битое стекло. — Мне было двенадцать, когда я случайно зашла в его тайный кабинет за библиотекой. Там стоял сейф. В сейфе хранился реестр «Синдиката Уолл-Стрит». Сеть подставных хедж-фондов, через которые отмывали деньги картелей, федеральных судей и сенаторов. Мой отец был просто бухгалтером в этой системе, но он записывал всё: номера счетов, имена курьеров, видеозаписи компромата. Когда он поймал меня в том кабинете… он заставил меня молчать. Каждый мой день рождения, каждый раз, когда я пыталась заговорить, он напоминал мне, что со мной станет, если хоть одна буква выйдет наружу. Вот откуда эти шрамы, Нико.
Я сделала прерывистый вдох, чувствуя, как горячая слеза скатывается по щеке.
— Три недели назад твой брат Марко вышел на этот реестр. Он расследовал махинации с причалами в Бруклине и наткнулся на одну из фирм-однодневок моего отца. Марко пришел к нему в офис с аудиторскими бумагами. Он не знал масштабов. Он думал, что это мелкое мошенничество. Но отец запаниковал. Он знал, что если Марко копнет глубже, то выйдет на верхушку синдиката, и тогда отца убьют его же покровители. Поэтому отец отдал приказ столкнуть машину Марко в реку.
Нико замер. Лицо его превратилось в каменную маску, под которой бурлил кипящий свинец.
— И долг в восемь миллионов?..
— Был предлогом, — горько усмехнулась я. — Отец надеялся, что после аварии Марко вы начнете войну с мелкими бандами из Квинса. Но когда твои люди прижали его к стене в клубе, он запаниковал второй раз. Он думал только о своей шкуре. В припадке животного ужаса он предложил тебе меня — просто чтобы выиграть несколько часов жизни. А когда вернулся домой и протрезвел от страха… он осознал, что натворил.
Я посмотрела на закрытую дверь спальни, за которой нарастали крики: — Он понял, что отдал единственного свидетеля, знающего расположение его архива и имена заказчиков убийства Марко, прямо в руки старшего брата. Он пришел сюда не спасать меня. Он пришел заставить меня замолчать навсегда, пока я не успела открыть рот.
Нико смотрел на меня несколько долгих секунд. В его взгляде больше не было чужака, купившего живую игрушку. В нем читалось мрачное, пугающее признание равного — человека, выжившего в персональном аду.
Он медленно потянулся к кобуре, лежавшей на туалетном столике, достал тяжелый матовый пистолет, проверил патронник и загнал затвор на место с сухим, отчетливым металлическим щелчком.
— Где архив, Нора?
— В банковской ячейке «Манхэттен Траст» на Пятой авеню. Ключ вшит в подкладку моей старой плюшевой игрушки в его загородном доме в Хэмптонсе. Но шифр от электронного диска знаю только я. Я выучила его наизусть в ту ночь, когда он сломал мне второе ребро.
Уголок губ Нико дрогнул в едва заметной, леденящей полуулыбке.
— Умная девочка, — тихо произнес он, протягивая мне руку. — Пойдем, жена моя. Пора познакомить твоего отца с правилами семьи Феррара.
Мы спускались по широкой мраморной лестнице.
Нико шел впереди — в расстегнутой черной рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими татуировки клана, небрежно держа оружие у бедра. Я шла следом, плотно закутавшись в тяжелый шелк его халата, ступая босыми ногами по холодному камню.
В холле внизу разворачивалась сцена, достойная преисподней.
Четверо телохранителей Нико — массивные мужчины в строгих костюмах с автоматами наизготовку — прижимали к полированному полу двоих охранников моего отца. Сам Эдмунд Эшфорд стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Его кашемировое пальто промокло от ночного дождя, седые волосы спутались, галстук сбился набок. В руке он сжимал расстегнутый кожаный саквояж, доверху набитый пачками стодолларовых купюр.
— Нико! — взмолился отец, как только увидел силуэт Феррара на площадке лестницы. — Слава богу! Вот, здесь всё! Здесь десять миллионов, с процентами! Отпусти ее! Она не подходит тебе, она больна, у нее паранойя, она наговорит тебе бреда! Отдай мне дочь, и мы забудем этот вечер!
Нико медленно спустился на последние ступени, даже не взглянув на рассыпанные по полу деньги. Он встал перед отцом, возвышаясь над ним на целую голову.
— Десять миллионов, Эдмунд? — протянул Нико с обманчивой ленцой. — Какая щедрость. Шесть часов назад ты на коленях ползал передо мной в клубе, умоляя принять ее в уплату долга. Ты клялся, что она чиста, невинна и станет для меня идеальной платой за кровь. Что же изменилось за эти шесть часов? Почему вдруг биржевой стервятник воспылал такой неистовой отцовской любовью?
Отец нервно сглотнул, его бегающий взгляд скользнул за спину Нико — прямо на меня.
И в этот миг я увидела на его лице то, что видела всю свою сознательную жизнь: неприкрытую, смертоносную угрозу. Его челюсти сжались, в глазах мелькнула бешеная паника загнанной в угол крысы.
— Нора, — процедил отец сквозь зубы, делая шаг ко мне. — Иди сюда. Сейчас же. Не забывай, кто твой отец. Не забывай, что случается с теми, кто распускает язык.
Я не шелохнулась. Я стояла за правым плечом Нико, чувствуя исходящую от него гранитную уверенность.
— Она никуда не пойдет, — спокойно сказал Нико.
— Она моя дочь! — сорвался на визг Эшфорд. — Ты не имеешь права удерживать ее силой!
— Она моя жена, — каждое слово Нико падало, как удар гильотины. — Церковный брак освящен. Документы подписаны мэрией. В этом городе нет силы, которая заставит меня вернуть то, что принадлежит семье Феррара. Особенно то, за что ты лично взял расписку о закрытии долга.
Отец замер. Его пальцы судорожно сжались на ручке саквояжа: — Нико, ты не понимаешь… Она безумна! Она фантазирует! Если она что-то наплела тебе про Марко…
При звуке имени брата воздух в комнате словно обратился в стекло.
Нико сделал один короткий, неуловимый шаг вперед. В следующее мгновение дуло пистолета с глухим стуком впечаталось в лоб Эдмунда Эшфорда, вдавливая его голову назад. Саквояж с деньгами с грохотом выпал из рук отца, и пачки банкнот брызнули по мрамору, пачкаясь в уличной грязи.
Охрана отца на полу даже не дернулась — стволы бойцов Нико уткнулись им в затылки.
— Марко, значит? — прошептал Нико, и его зрачки расширились от бешенства. — Ты сам произнес это имя, падаль. Я ведь даже не успел спросить тебя о нем.
Лицо отца стало цвета мокрой извести: — Нико… прошу…
— Заткнись, — бросил Феррара. Свободной левой рукой он схватил Эшфорда за воротник мокрого пальто и рывком притянул к себе, заставляя смотреть наверх, на лестницу. — Посмотри на нее, Эдмунд. Посмотри на ее тело.
Отец задрожал всем телом, пытаясь отвести глаза.
— Смотри, тварь! — рявкнул Нико с такой первобытной мощью, что зазвенели хрустальные подвески люстры под потолком. — Ты бил ее ремнем. Ты тушил об нее сигары. Ты превратил собственного ребенка в изуродованный сейф для своих грязных тайн! Ты продал ее мне, думая, что я сломаю ее окончательно или убью в припадке мести за брата, избавив тебя от свидетеля!
— Это ложь… — захрипел отец, задыхаясь от натянувшегося воротника. — Нора… скажи ему…
— Я уже всё ему сказала, отец, — произнесла я, спускаясь на одну ступеньку ниже. Мой голос звучал удивительно чисто и ровно. Впервые за двадцать четыре года жизни я не дрожала перед этим человеком. — Я рассказала ему про ячейку в «Манхэттен Траст». Про синдикат. Про реестр подставных судей. И про тех троих ублюдков, которых ты нанял, чтобы они столкнули машину Марко в реку у пирса сорок два.
Эдмунд Эшфорд издал звук, похожий на предсмертный хрип раненого вепря. Вся его спесь, вся многомиллионная броня респектабельного финансиста с Уолл-Стрит лопнула, оставив лишь ничтожного, мерзкого червя, осознавшего неизбежность расплаты.
— Ты… ты чудовище… — прошептал он, глядя на меня с ядом в глазах. — Ты уничтожила нас обоих. Они убьют тебя, Нора! Люди из синдиката сожрут тебя заживо!
— Не сожрут, — холодно перебил Нико.
Он опустил пистолет от лба Эшфорда и нанес резкий, сокрушительный удар рукоятью прямо в переносицу финансиста. Раздался сухой хруст кости. Эдмунд с криком рухнул на колени, заливая кровью свои рассыпанные доллары.
Нико брезгливо вытер край оружия о лацкан пиджака одного из своих охранников и повернулся к начальнику службы безопасности, стоявшему у входа:
— Луиджи.
— Да, дон Феррара?
— Собери три штурмовые группы. Берите микроавтобусы без номеров. Ячейка в «Манхэттен Траст» должна быть у нас до открытия банковских отделений. Позвони нашему человеку в офисе окружного прокурора — скажи, что у нас есть материалы, которые отправят половину городского сената на пожизненное. Но сначала… — Нико бросил ледяной взгляд на корчащегося на полу Эшфорда, — отвезите его в подвал мясного склада на Стейтен-Айленде. Туда, где стояла искореженная машина Марко.
Отец поднял окровавленное лицо, протягивая дрожащие руки: — Нико! Пощади! Мы же заключили союз! Мы семья по закону!
Нико даже не обернулся.
— Семья защищает своих до последней капли крови, — бросил он через плечо, поднимаясь ко мне по ступенькам. — А ты продал свою кровь за восемь миллионов. Уведите эту грязь.
Телохранители молча, как отлаженный часовой механизм, скрутили стонущего отца, подняли его с пола и заволокли в ожидающий у входа черный фургон. Рассыпанные пачки денег собрали в мешки, осколки хрусталя убрали, и тяжелые дубовые двери особняка захлопнулись с глухим, окончательным стуком.
В холле снова воцарилась тишина. Лишь за окнами шумел неумолкающий нью-йоркский дождь.
Нико остановился на ступеньку ниже меня. Он убрал пистолет в кобуру, поднял глаза и посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. В тусклом свете настенных бра его черты казались высеченными из темного мрамора.
— Ты знала, что я сделаю с ним, если ты расскажешь правду, — произнес он негромко.
— Знала, — ответила я, не отводя глаз.
— И все равно рассказала.
— Потому что я больше не хотела быть его жертвой, Нико. И потому что твой брат заслуживал справедливости больше, чем мой отец — жизни.
Нико медленно поднялся на одну ступень, сокращая расстояние между нами до минимума. Его большая, загрубевшая ладонь с мозолями от оружия поднялась и осторожно, с поразительной нежностью коснулась моей щеки. Его пальцы были теплыми. Они не причиняли боли. Они защищали.
— Ты вошла в этот дом как заложница чужого долга, Нора, — сказал он, и в его голосе прозвучала клятва, которую не дают священникам в церквях. — Но теперь ты часть семьи Феррара. Завтра утром весь этот город узнает, что синдикат мертв, а те, кто тронул моего брата, сгорели в аду. Но главное не это.
Он заглянул в самую глубину моих глаз: — Ни одна живая душа в этом мире больше никогда не посмеет оставить на тебе ни единого шрама. Я лично перережу горло любому, кто осмелится взглянуть на тебя без должного уважения. Ты слышишь меня?
Впервые за долгие двенадцать лет ледяной обруч, сжимавший мою грудь, лопнул и рассыпался прахом. Слезы хлынули из глаз — горячие, очищающие, смывающие годы унижения, боли и страха. Я опустила голову, уткнувшись лбом в его крепкое, пахнущее порохом и дорогим табаком плечо.
Руки Нико сомкнулись вокруг моей талии, прижимая меня к себе так крепко и надежно, словно он заслонял меня от всей ярости бушующего за стенами мира.
Брак, начавшийся как акт холодной мести, в эту ночь стал моим спасением. Мой отец думал, что бросил меня на растерзание чудовищу. Он не понял одного: он отдал меня тому единственному чудовищу, которое было способно разорвать всех остальных монстров на куски ради моей свободы.
За окнами занимался рассвет нового дня, окрашивая небо над Манхэттеном в багровые тона победы. И в этом новом дне я больше не была жертвой.
Я была миссис Феррара.
