Ужас, промелькнувший в глазах Джексона, длился всего долю секунды, прежде чем сменился новой волной слепой ярости. Он попытался перешагнуть через стол, чтобы выбить телефон из моих рук, но было уже слишком поздно. Связь установилась, и мой голос, холодный и чеканный, прозвучал на всю столовую, отражаясь от стен из белого мрамора и дорогих гобеленов.
— Мой адрес: Беверли-Хиллз, бульвар Палм-Авеню, дом 412, — произнесла я четко, не сводя глаз с мужа. — Зафиксируйте вызов: домашнее насилие, нападение с использованием тяжелого предмета, открытое кровотечение. Свидетелей двадцать человек. Они сидят прямо здесь.
При слове «свидетели» несколько родственников за столом нервно заерзали. Дядя Джексона, пожилой мужчина с репутацией влиятельного сенатора, резко побледнел и тут же отложил салфетку. До этого момента все они думали, что участвуют в обычном семейном спектакле по усмирению «неудобной жены». Они привыкли, что имущество, статус и связи клана Россини всегда защищают их от любых последствий. Но они забыли одну простую вещь: законы штата Калифорния в отношении насилия в семье работают независимо от того, какая у вас фамилия и сколько нулей на вашем банковском счете.
— Положи трубку, сумасшедшая тварь! — завизжал Джексон, теряя последние остатки человеческого облика. Он запутался в полах собственного пиджака, задел стул и с грохотом рухнул на пол среди тарелок и серебряных приборов.
Ни один человек из присутствующих не попытался ему помочь. Грейс, моя свекровь, сидела неподвижно, как белая статуя, а ее идеальная укладка казалась теперь издевкой над тем хаосом, который она сама же и помогла развязать.
— Джексон, сядь! — прошипел его отец, впервые подав голос. В его глазах читался не страх за сына, а панический ужас перед публичным скандалом, который мог в один миг уничтожить их фамильный бизнес. — Ты что творишь? Ты сорвал нам весь вечер!
— Он только что проломил мне голову тарелкой, папаша, — бросила я холодным, отрезающим тоном. Кровь продолжала течь по левой щеке, пачкая воротник блузки, но мне было все равно. Боль отступила, уступив место злой, кристальной ясности. — И каждый из вас сидел молча, ожидая, пока я утрусь и отдам им свою квартиру в Миннеаполисе. Что ж, поздравляю. Теперь вам придется объяснять полиции, почему вы покрывали домашнего тирана.
В этот момент за окнами поместья раздался пронзительный вой сирен. Сначала один автомобиль, за ним второй. Яркие красно-синие огни заплясали на стенах роскошной столовой, прорезая темноту вечера в Беверли-Хиллз.
Ожидание полиции заняло считанные минуты, но для семьи Джексона это время превратилось в вечность.
Когда тяжелые парадные двери особняка распахнулись и в холл вошли четко и слаженно действовавшие офицеры полиции Лос-Анджелеса, в доме воцарилась могильная тишина. Никто больше не смел повышать голос.
— Менеджер безопасности! Где владелица дома? — громко произнес старший офицер, осматривая обстановку. Его взгляд сразу упал на меня: на окровавленные волосы, соус на плече и осколки фарфора вокруг кресла. — Мадам, вы нуждаетесь в медицинской помощи? Скорая уже на подходе.
— Я в порядке, офицер, — ответила я ровным голосом, указывая пальцем на Джексона, который всё еще пытался подняться с пола. — Вон тот мужчина, мой муж Джексон Россини, ударил меня по голове тарелкой после того, как я отказалась подарить ему и его матери свою личную недвижимость. Все присутствующие в этой комнате видели это своими глазами.
Офицер мгновенно перевел взгляд на Джексона.
— Руки за спину! Работаем! — скомандовал он своему напарнику.
Двое полицейских скрутили моего мужа прежде, чем он успел вымолвить хоть слово в свое оправдание. Его дорогие запонки зазвенели о мрамор, когда на запястья защелкнулись холодные стальные наручники. Он кричал, вырывался и плевался проклятиями, уверяя всех, что он «известный человек» и что мы все еще пожалеем, но копы были непреклонны.
Тем временем в столовую вошли парамедики с носилками и чемоданчиком первой помощи. Пока один из них обрабатывал мне рану на голове и накладывал стерильную повязку, второй фиксировал показания свидетелей.
Интересно было наблюдать за реакцией родственников. Кузены и тетки Джексона, которые еще полчаса назад свысока смотрели на меня как на прислугу, теперь избегали любого зрительного контакта. Они наперебой заговорили с полицией, стараясь выставить себя «непонимающими наблюдателями», а некоторые прямо заявили, что осуждали поступок Джексона с самого начала. Крысы первыми бегут с тонущего корабля, и семья Россини не стала исключением.
Грейс сидела за главным столом, закрыв лицо руками. Ее тщательно выстроенная империя высокомерия и манипуляций рухнула за какие-то двадцать минут.
— Вы поедете в больницу для фиксации побоев, мадам? — мягко спросила женщина-офицер, заканчивая оформление протокола.
— Да, — кивнула я, поднимаясь с кресла. Моя сумочка была при мне, телефон работал, а в кармане лежали ключи от квартиры, которую больше никто и никогда не посмеет у меня отобрать. — Но сначала я подпишу все необходимые документы для предварительного запретительного ордера.
Через три часа я возвращалась домой.
Не в этот проклятый особняк в Беверли-Хиллз, где каждый угол пропах лицемерием, а в свою собственную уютную квартиру в Миннеаполисе, куда уже мчался наряд местной охраны по моему экстренному распоряжению.
Мой телефон разрывался от звонков. Адвокаты Джексона, сам Джексон из полицейского участка, его мать Грейс, умолявшая «все уладить по-семейному» — все они пытались достучаться до меня. Я не ответила ни на один вызов. Я просто заблокировала их номера один за другим.
Завтра начнется долгий бракоразводный процесс. Я заберу у этого ничтожного человека всё, до последнего цента, включая его долю в семейном бизнесе, в качестве компенсации за моральный и физический ущерб. А пока я стояла у панорамного окна своей спальни, глядя на ночные огни города, и чувствовала одно-единственное удивительное ощущение: абсолютную, ничем не омраченную свободу.
Они думали, что сломали меня. Но они понятия не имели, на что способна женщина, у которой наконец-то открылись глаза.
Как вы думаете, сможет ли Джексон вернуть хотя бы часть своего влияния после такого оглушительного скандала?
