Звук расстегнувшейся молнии упавшей сумочки прорезал гулкую тишину детской комнаты. Из распахнутого отделения сумки на усыпанный белым порошком из порванных пачек детской смеси и разбросанными носочками пол выпало несколько предметов. Больше всего в глаза бросился свернутый вдвое пожелтевший листок бумаги с какими-то старыми записями и тяжелый серебряный амулет со странными, зловещими рунами. Но самое главное — из кармашка выкатился небольшой диктофон, на котором мигал красный индикатор записи.
Мой брат, Марк, замер посреди комнаты, тяжело дыша. Его глаза перебегали с плачущей матери на истерично кричащую сестру, а затем остановились на выпавших из сумки вещах.
— Что это такое? — хрипло спросил Марк, делая шаг назад к колыбели, словно защищая нас с племянницей от собственного семейства. — Что вы собирались сделать с моей дочерью?! Мама, Елена [так в контексте сестра — примеч.], объясните мне немедленно! Какого черта вы занесли ножницы над ее ножкой?!
Сестра, тяжело задыхаясь и потирая плечо после того, как Марк оттолкнул ее от меня, истерично взвизгнула: — Мы пытались спасти ее, дурак ты этакий! Эта девчонка родилась под несчастливой звездой! Старая бабка-знахарка из деревни еще на прошлой неделе сказала, что на нашем роду лежит проклятие, и чтобы отвести беду от младенца, нужно провести древний обряд отсечения злой судьбы! Мы хотели всего лишь срезать нить с ее ножки, пока она спит, чтобы защитить от порчи!
Ее слова повисли в воздухе тяжелым, безумным бредом. Я прижимала к себе крошечное тельце малышки, чувствуя, как ее тепло проникает сквозь мою одежду, и меня передернуло от ужаса. В XXI веке, цивилизованные люди, родная бабушка и родная тетя едва не покалечили новорожденного ребенка из-за средневековых суеверий!
— Какая порча?! Какая бабка?! — голос Марка сорвался на крик, полный первобытной ярости. Вены на его шее вздулись, а лицо побагровело. — Вы в своем уме?! Вы чуть не порезали ногу моей дочери! Вы набросились на мою сестру, которая просто пыталась вас остановить! Посмотрите на ее лицо!
Марк указал на кровь, которая все еще тонкой струйкой стекала по моей щеке, и на расцветающий багрово-синий синяк на моем плече, где кожа уже начала ныть от удара о бортик кроватки.
Мать вскинула подбородок, пытаясь сохранить остатки фальшивого достоинства, хотя ее трясло от страха перед сыновей яростью. — Мы делали это ради семьи, Марк! Ты ничего не понимаешь! Эта девчонка принесет несчастье, если не очистить ее кровь…
— Вон! — взревел Марк так громко, что затряслись оконные стекла. Малышка на моих руках испуганно пискнула и тихонько заскулила. Я мягко начала покачивать ее, шепча успокаивающие слова в макушку. — Вон из моего дома! Обе! Немедленно! Чтобы я больше никогда вас здесь не видел!
— Ты пожалеешь об этом, Марк! — завизжала сестра, подбирая с пола свою злосчастную сумочку и запихивая выпавшие вещи. — Проклятие падет на ваш дом, и вы еще приползете к нам на коленях!
— Если вы переступите порог этого дома еще хоть раз, я лично вызову полицию и добьюсь запретительного ордера, а также обвинения в покушении на нанесение телесных повреждений ребенку! — отчеканил Марк, указывая им на дверь.
Под непрекращающиеся проклятия и всхлипывания женщины наконец ретировались. Хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась оглушительная, выстраданная тишина.
Марк медленно опустился на колени прямо посреди разрушенной комнаты, закрыв лицо дрожащими руками. Плечи взрослого мужчины, сильного человека, содрогались от беззвучных слез ужаса и осознания того, к чему могла привести слепая вера его родственников.
Я осторожно подошла к нему, придерживая ребенка одной рукой, а второй коснулась его плеча. — Все хорошо, Марк. Она в безопасности. Посмотри на нее.
Брат поднял голову. Его глаза были красными от слез. Он бережно, кончиками пальцев коснулся крошечной пяточки своей дочери, а затем посмотрел на мою окровавленную щеку и синяк на плече. — Прости меня, сестра… Я ведь позвал их помочь по хозяйству, пока жена в больнице на плановом осмотре… Я и подумать не мог, что их помешательство зашло так далеко. Ты спасла ее. Ты спасла мою девочку ценой собственного здоровья.
— Семья должна защищать друг друга, — мягко ответила я, чувствуя, как боль в ушибленном плече начинает отступать на второй план перед лицом пережитого кошмара. — Главное, что малышка цела.
Мы поднялись с пола. Марк помог мне аккуратно уложить племянницу обратно в чистую, безопасную колыбель, где она тут же сладко зачмокала губами во сне, абсолютно не подозревая о буре, которая только что отгремела вокруг нее.
Остаток вечера мы провели в тишине, отмывая комнату от рассыпанной детской смеси и наводя порядок. Когда приехала жена Марка, мы решили умолчать о деталях этого безумия, сказав лишь, что бабушка с тетей случайно задели полку с вещами и устроили беспорядок, а мне досталось в суматохе. Позже Марк официально оформил запрет на приближение матери и сестры к их семье, разорвав все токсичные связи раз и навсегда.
Прошло несколько месяцев. Синяк на моем плече сошел, а на щеке остался лишь едва заметный светлый шрам — как напоминание о том дне, когда мне пришлось встать между беззащитным ребенком и безумием тех, кто должен был ее любить. Но глядя на то, как моя племянница растет здоровой, веселой и улыбчивой девочкой, я понимала: каждый шрам, каждая боль того утра были абсолютную цену. Зло было остановлено, а семью удалось спасти от мракобесия, которое могло уничтожить все самое дорогое, что у нас было.
