Ужин в парадной столовой виллы Дука больше напоминал изощренный спектакль, где декорациями служили венецианские зеркала и серебряные канделябры, а под сукном скатерти скрывалось обнаженное лезвие стилета.
Вивьен сидела напротив меня. Бледно-зеленый шелк ее платья мягко переливался в свете свечей, обнажая изящную линию шеи и тонкие ключицы. Она пила рубиновое кьянти маленькими, аккуратными глотками, наклоняла голову набок и смеялась моим редким репликам именно с той долей кокетства и робости, которая когда-то заставила меня — человека, пережившего три войны за передел портовых терминалов Сицилии и Неаполя, — поверить, что передо мной беззащитный цветок.
— Ты сегодня молчалив, Лоренцо, — проворковала она, положив узкую ладонь с безупречным французским маникюром поверх моей руки. Ее пальцы были прохладными, словно мрамор надгробия. — Ты слишком много работаешь. Эти встречи в Палермо… они выматывают тебя. Когда мы поженимся, я позабочусь о том, чтобы этот дом наполнился настоящим теплом. Твоей матери здесь так не хватает женской руки.
Я посмотрел на ее пальцы.
Шесть часов назад эти самые пальцы, сжимавшие край шелковой салфетки, небрежно чертили в воздухе траекторию смерти трехлетней девочки: «Дети бродят. Ворота забывают запереть. Камеры выходят из строя. Случаются ужасные вещи».
— Ты права, дорогая, — ответил я, и мой голос прозвучал бархатисто, ровно, без единой трещины. Я поднес ее пальцы к своим губам и слегка коснулся их поцелуем. — Женская рука здесь действительно необходима. Особенно рука, умеющая отличать правду от лжи.
Ее ресницы дрогнули, но она не насторожилась. В ее картине мира Лоренцо Дука был грозным хищником для внешнего мира, но слепым и податливым мужчиной в собственных покоях, ослепленным любовью и тоской по ушедшей матери. Она искренне считала себя кукловодом.
— Кстати, — как бы между прочим бросила она, разрезая запеченную перепелку, — горничная Елена сегодня выглядела очень рассеянной. Она уронила антикварную вазу в гостевом крыле… к счастью, не разбила. Но мне кажется, Лоренцо, она слишком устает. Возможно, ей стоит найти другое место, подальше от Палермо? Для матери-одиночки этот дом слишком велик.
— Я подумаю над этим, Вивьен, — ответил я, делая глоток темного вина. — Завтра мы решим судьбу Елены раз и навсегда.
Она просияла. В ее глазах вспыхнул тот самый голодный, алчный триумф, который не смогла скрыть даже светская позолота ее манер.
Полночь.
Вилла погрузилась во тьму. Лишь в моем кабинете на третьем этаже за тяжелыми дубовыми шторами горела одна настольная лампа из зеленого сукна.
Дверь отворилась без звука петель. Вошел Рокко.
Мой капо, мой молочный брат, человек, с которым мы делили окопы и выбивали долги еще во времена, когда фамилия Дука не внушала благоговейного ужаса каждому мэру провинции. В руках Рокко держал толстую папку из крафтовой бумаги, перевязанную черной тесьмой.
Он подошел к столу, молча положил папку перед мной и налил себе виски из хрустального графина.
— Лоренцо, — глухо произнес он, закуривая короткую сигару без фильтра. — Ты сидишь на пороховой бочке. И фитиль горит уже три месяца.
Я открыл папку. На первой странице лежала фотография шестнадцатилетней давности. Другой город. Милан. Трущобы у железнодорожного узла. Молодая девушка с хищным взглядом и черными, еще не крашеными волосами рядом с человеком, чье лицо было перечеркнуто траурной лентой.
— Вивьен Моретти, — сказал Рокко, выпуская сизый дым под потолок. — Уроженка Калабрии. Фамилия Моретти тебе ничего не напоминает?
Мои пальцы сжались на краю деревянного стола.
— Сальваторе Моретти, — медленно произнес я, и холодные мурашки пробежали по затылку. — Тот самый подрядчик, которого мой отец выбросил из строительного картеля шестнадцать лет назад за попытку отравить складские поставки. Сальваторе повесился в камере предварительного заключения.
— Вивьен — его младшая дочь, — кивнул Рокко. — Ее настоящее имя — Виттория. Она изменила документы через швейцарские клиники пластической хирургии пять лет назад. Сделала ринопластику, изменила овал лица, сменила паспорт в Панаме. Ее появление в твоем благотворительном фонде в Риме девять месяцев назад не было случайностью. Это была спланированная операция синдиката «Ндрангета», с которым остатки семьи Моретти сохранили связи.
Я перелистнул страницу.
Банковские выписки. Десятки офшорных транзакций через счета на Кипре и в Лихтенштейне. За три месяца ее пребывания в моем доме на закрытые счета подставных лиц в Калабрии ушло более четырех миллионов евро из резервов моих строительных компаний.
— Как она получила доступ к кодам авторизации? — спросил я. Мой голос стал тихим, словно шелест осенней листвы, но Рокко инстинктивно вжал голову в плечи: он знал, что именно такой тон означает вынесение смертного приговора.
— Комната твоей матери, — ответил Рокко. — Спальня донны Изабеллы. Ты закрыл ее после ее смерти и запретил кому-либо входить туда. Но в старинном секретере твоей матери хранился запасной сейф с семейными реестрами, шифровальными блокнотами и печатями траста Дука. Вивьен знала об этом. Но ключ от секретера донна Изабелла перед смертью отдала не тебе.
Рокко сделал паузу.
— Она отдала его Елене.
Я поднял глаза на своего лейтенанта.
— Елена была личной сиделкой твоей матери три года, Лоренцо, — продолжил Рокко. — Старуха любила ее как дочь. Когда донна Изабелла умирала, она знала, что вокруг тебя крутятся стервятники. Она поручила Елене беречь ключи и передать их тебе только в день тридцатипятилетия или если над семьей нависнет прямая угроза. Вивьен выследила это. Три месяца назад она нашла дубликат ключа у Елены в комнате прислуги, но секретер оказался с кодовым биометрическим замком нового образца, завязанным на голосовое подтверждение хозяйки дома.
Картина сложилась воедино с математической, безжалостной точностью.
Вот почему Вивьен шипела на Елену в темноте гостевой спальни: «Ты скажешь Лоренцо, что его мать одобряет меня». Ей не нужно было благословение призрака для свадьбы. Ей нужна была архивная аудиозапись голоса моей матери, которую Елена хранила на диктофоне — последние напутствия донны Изабеллы, где старая женщина говорила о прощении и любви. С помощью этой записи и нейросетевых фильтров люди Моретти планировали взломать голосовой контур секретера, переписать семейный траст на Вивьен и обчистить счета синдиката до того, как священник объявит нас мужем и женой.
А когда Елена отказалась отдавать архив… Вивьен перешла к угрозам.
Она начала охоту на трехлетнюю Мию.
Маленькая девочка в красной юбке. Три месяца ребенок жил в аду, вздрагивая от каждого стука каблуков по паркету, видя, как ее мать плачет в кладовках, и понимая, что в этом огромном мраморном дворце есть только один человек, способный остановить чудовище: «дядя Лоренцо», которого боятся все взрослые.
Я закрыл папку.
— Рокко.
— Слушаю, дон Лоренцо.
— Сколько ее людей сейчас в городе?
— Трое. Бывший водитель ее отца и двое боевиков из Ломбардии. Они сидят на арендованной вилле у скал Монделло, ждут сигнала на прием цифровых ключей.
— Отправь туда шестую группу. Зачистить без шума. Живыми брать только водителя — он подтвердит показания для прокуратуры и семейного совета. А здесь… здесь мы накроем завтрак для невесты.
Утро следующего дня выдалось ослепительно ясным. Солнце Сицилии заливало белую мраморную террасу, выходящую к лазурным водам Тирренского моря. Воздух был напоен ароматом цветущих лимонов, морской соли и свежеиспеченных канноли.
Вивьен спустилась к девяти утра. На ней было платье из тончайшего белого льна — образ невинности, чистоты и будущей хозяйки поместья. Ее волосы золотились на солнце, а на лице играла безмятежная, ласковая улыбка.
— Доброе утро, Лоренцо, — пропела она, подходя к накрытому столику.
Я уже сидел во главе стола в безупречно сшитом темно-синем костюме. На столе стояли серебряные кофейники, вазочки с инжиром и свежие газеты.
Но стульев за столом было не два.
Рядом со мной сидела маленькая Мия в своем праздничном красном платьице. В ее крошечных ручках была серебряная ложечка, которой она старательно намазывала клубничный джем на хрустящий тост. А позади моего кресла, прямая, бледная, но с гордо поднятой головой, стояла ее мать Елена.
Улыбка Вивьен на долю секунды дрогнула, уголки ее губ натянулись:
— Лоренцо?.. Милый, что это значит? Почему горничная и ее ребенок сидят за господским столом на террасе?
— Сядь, Вивьен, — спокойно произнес я, указав взглядом на пустой стул напротив меня.
Она нахмурилась, в ее голосе прорезались первые нотки раздражения: — Лоренцо, это не смешно. Слуги должны знать свое место. Ты распускаешь персонал. Я же говорила тебе вчера, что этой женщине пора покинуть поместье…
— Сядь, Виттория Моретти, — повторил я.
Имя «Виттория Моретти» упало в утренний воздух, как пуля крупного калибра, разорвавшая хрустальный купол ее иллюзий.
Вивьен покачнулась.
Краска мгновенно сошла с ее лица, обнажив мертвенную, серую бледность. Ее пальцы судорожно вцепились в спинку кованого стула. Вся ее стать, весь аристократический лоск, вымуштрованный годами в швейцарских пансионах, осыпались в одну секунду. Перед нами стояла перепуганная девчонка из миланских трущоб, загнанная в угол хищником, которого она наивно рассчитывала перехитрить.
— Откуда… откуда ты знаешь это имя? — едва слышным, пересохшим шепотом выдавила она.
Я сделал глоток черного кофе, не сводя с нее немигающего взгляда:
— Моя мать, донна Изабелла, научила меня трем вещам, Виттория. Первое: никогда не верь женщине, которая боится смотреть в глаза детям. Второе: никогда не прощай долги семье Моретти. И третье…
Я аккуратно положил салфетку на стол и повернулся к Мие: — Принцесса, покажи тете Вивьен, что ты принесла дяде Лоренцо сегодня утром.
Маленькая девочка отложила ложечку с джемом, залезла своей ручкой в кармашек красной юбки и вытащила маленький предмет.
Это был миниатюрный диктофон в металлическом корпусе — тот самый, который донна Изабелла подарила Елене перед смертью, и на который вчера днем трехлетняя девочка записала каждое слово угроз в гостевой спальне. Мия нажала маленькую кнопку на боковой панели.
Над залитой солнцем террасой раздался металлический, холодный голос Вивьен:
«И Мия… Дети бродят. Ворота забывают запереть. Камеры выходят из строя. Случаются ужасные вещи».
Запись оборвалась.
В тишине террасы было слышно лишь, как волны мягко бьются о скалы далеко внизу.
— Ты думала, что в этом доме командуешь ты, — произнес я, поднимаясь со своего места.
Мой рост — метр девяносто. В плечах — сила трех поколений сицилийских донов. Моя тень накрыла дрожащую женщину целиком.
— Ты пришла в мой дом, чтобы украсть деньги моего отца. Ты положила глаз на наследие моей покойной матери. Ты воровала с моих счетов. Но даже за это… даже за эти четыре миллиона евро я мог бы просто приказать моим людям вывезти тебя за пределы Италии с переломанными пальцами и забыть твое фальшивое имя навсегда.
Я сделал один шаг к ней. Вивьен вжалась в перила террасы, ее глаза бешено метались, ища пути к бегству, но у арочного прохода уже стояли двое вооруженных бойцов Рокко в черных рубашках.
— Но ты посмела угрожать трехлетнему ребенку, — мой голос стал глухим, низким, вибрирующим от чистой, первобытной ярости. — Ты посмотрела в глаза сироте, чья мать стирает простыни в моем доме, и решила, что ее жизнь ничего не стоит. Ты обещала сделать так, чтобы она исчезла?
Вивьен рухнула на колени прямо на полированный мрамор. Ее белое льняное платье испачкалось в пыли, слезы катились по щекам, смывая дорогую косметику, превращая ее лицо в жалкую маску ужаса:
— Лоренцо! Пощади! Умоляю тебя! Меня заставили! Мои дядья из Калабрии… они угрожали убить меня, если я не достану коды! Они сказали, что ты палач, что ты уничтожил нашего отца ни за что! Я не хотела трогать девочку! Это были просто слова, клянусь тебе всеми святыми! Я бы никогда не причинила ей вреда!
— Слова имеют вес, Виттория, — холодно ответил я. — Особенно в доме Дука. Твои дядья в Монделло уже не смогут тебе помочь. Полчаса назад Рокко закончил зачистку их виллы. Все документы, флеш-накопители и фальшивые паспорта уже переданы следственному судье Палермо. Твой синдикат уничтожен. Ты осталась одна.
Она зарыдала навзрыд, хватаясь руками за мои начищенные оксфорды: — Не убивай меня… Лоренцо, пожалуйста… Не убивай!
Я брезгливо убрал ногу, не позволяя ей осквернять мою обувь своими прикосновениями:
— Смерть — слишком легкий выход для змеи, заползшей в чужое гнездо. Ты не умрешь сегодня, Виттория. Ты отправишься в женскую тюрьму строгого режима в Реджо-ди-Калабрия. По статьям о промышленном шпионаже, мошенничестве в особо крупном размере, вымогательстве и покушении на похищение несовершеннолетнего. И я лично позабочусь о том, чтобы ни один судья, ни один адвокат в этой стране не сократил твой тридцатилетний срок ни на один день.
Рокко шагнул вперед. Тяжелые стальные наручники с щелчком сомкнулись на тонких запястьях несостоявшейся невесты.
Она выла, извивалась, проклинала меня, когда двое охранников выволакивали ее с террасы через боковой выход. Ее крики эхом разносились по мраморным лестницам виллы, постепенно затихая внизу, пока окончательно не захлопнулась бронированная дверь тюремного фургона.
В саду снова воцарилась тишина. Птицы запели в лимонных кронах, утренний бриз сдул остатки ее приторных духов.
Я вернулся к столу.
Опустился на свое кресло. Посмотрел на Елену.
Женщина стояла, сдерживая слезы облегчения. Ее плечи, напряженные последние три месяца до предела, наконец обмякли.
— Елена, — позвал я.
— Да, дон Лоренцо… — прошептала она, опуская глаза.
— Возьми стул. Сядь рядом с дочерью.
Она робко покачала головой: — Дон Лоренцо, мне не положено… Я простая горничная…
— В этом доме ты больше не горничная, — твердо произнес я. — Ты была верна моей матери до ее последнего вздоха. Ты рисковала жизнью собственного ребенка, чтобы уберечь наследие моей семьи от предателей. Отныне ты — управляющая этим поместьем. Официально. Твой оклад увеличен вчетверо, а на имя Мии в Банке Сицилии открыт трастовый фонд, который гарантирует ей лучшее образование в Европе.
Елена закрыла лицо руками и беззвучно заплакала — на этот раз чистыми, очищающими слезами спасенного человека.
Я повернулся к Мие.
Маленькая девочка сидела на высоком стуле, болтая ножками в воздухе. Ее щечки были перемазаны клубничным джемом, а большие темные глаза — глаза цвета спелых сицилийских оливок — смотрели на меня без малейшего страха.
Она знала.
Она знала с самого начала то, чего не понимали взрослые гангстеры, продажные политики и хищные женщины: настоящий хозяин этого дома страшен только для врагов. А для тех, кто чист сердцем, его рука — самая надежная крепость на земле.
Я улыбнулся — впервые за долгие месяцы искренне, открыто и тепло. Взял с тарелки свежую спелую клубнику и протянул ей:
— Держи, храбрая девочка. Ты спасла наш дом.
Мия взяла ягоду, весело хихикнула и протянула мне свою крохотную ладошку: — Дядя Лоренцо, а мы пойдем сегодня кормить рыбок в фонтане?
Я крепко, бережно пожал ее маленькие пальчики: — Обязательно, принцесса. Мы пойдем к фонтану. И больше никто — слышишь меня? — больше никто в этом мире никогда не посмеет закрыть перед тобой ворота.
Солнце поднялось высоко над морем, заливая террасу теплым золотым светом. Тень змеи развеялась без следа. На древней вилле Дука снова воцарился закон — закон справедливости, памяти предков и верности тем, кто заслужил право называться семьей.
