Телефон в руке Александра Хейза выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на полированный паркет спальни. Звук этот показался оглушительным в неестественно тихом, вымершем доме.
— Торонто… — прошептал он в пустоту.
Его взгляд метался по комнате, отказываясь принимать реальность. Двери гардеробной были распахнуты настежь. Вешалки сиротливо покачивались, пустые и холодные. Ни единого платья. Ни одного шелкового платка, пахнущего её любимыми духами с нотами белой фрезии. На туалетном столике не осталось ни баночки крема, ни заколки.
А затем он сделал два неверных, спотыкающихся шага к детской.
Дверь была приоткрыта. Александр толкнул её ладонью и застыл на пороге, задыхаясь так, словно воздух в комнате выкачали мощным насосом.
Кроватка Грейс была застелена белым покрывалом — ровно, аккуратно, без единой морщинки. Никаких разбросанных цветных карандашей. Никаких книжек с картинками на ковре. На полке над изголовьем, где ещё вчера стояла маленькая фарфоровая урна из белоснежного костяного фарфора, украшенная золотыми незабудками, теперь зияла пустая, безжалостная брешь. Рядом с этим местом всегда сидел плюшевый кролик с оторванным и заботливо пришитым Эмили левым ухом — любимая игрушка Грейс, с которой девочка не расставалась ни на одну ночь.
Кролика тоже не было.
Она забрала всё. Она стёрла из этого дома каждый атом присутствия их дочери, не оставив Александру даже праха, к которому он мог бы прижаться губами в приступе пьяного, запоздалого раскаяния.
На прикроватной тумбочке лежал единственный предмет: узкая полоска платины. Простое обручальное кольцо, которое Эмили никогда не снимала за все пять лет их совместной жизни. А под ним — плотный лист бумаги с гербом юридической коллегии Чикаго.
Александр схватил лист дрожащими руками.
Это было не прощальное письмо с упрёками, слезами или проклятиями. Это было сухое, безупречно составленное судебное уведомление о безотзывном расторжении брака, полном отказе от любых претензий на супружескую долю его многомиллионной империи и запрете на любые прямые контакты. Внизу стояла подпись Эмили — твёрдая, уверенная росчерком пера линия. Без колебаний.
— Нет… нет, нет, нет! — Александр закричал, сминая бумагу в кулаке и срываясь на хриплый, бессильный стон. Он рухнул на колени прямо посреди детской, ударив кулаками по полу. — Эмили! Грейс! Умоляю… вернитесь!
Но дом молчал. Огромный особняк на берегу озера Мичиган, за который он выложил восемь миллионов долларов, чтобы произвести впечатление на деловых партнёров, был всего лишь гигантским, ледяным склепом.
В кармане его брюк завибрировал телефон. Звонила Оливия.
Александр нажал на кнопку ответа, даже не поднося аппарат к уху, включив громкую связь.
— Алекс, милый? — её голос звучал капризно и нежно, с той самой интонацией избалованной женщины, которая годами держала его на коротком поводке. — Ты куда пропал? Твоя мама говорит, что ты уехал ни свет ни заря. Слушай, я примерила то колье… знаешь, замочек немного заедает. Мы можем заехать сегодня к «Картье» перед обедом? И кстати, Мэдисон предложила устроить круиз на выходных, чтобы развеять тебя после всех этих… ну, ты понимаешь, после этих мрачных событий. Ты же возьмёшь яхту?
Слова лились из динамика легко и беззаботно.
«После этих мрачных событий».
Для Оливии смерть четырёхлетней девочки была всего лишь «мрачным событием». Досадной помехой, облачком на горизонте их красивой, беззаботной светской жизни, которое наконец рассеялось, освободив место рядом с самым завидным холостяком города.
Перед глазами Александра словно лопнул сосуд. Он вспомнил тот роковой четверг. Вспомнил, как стоял посреди банкетного зала, надувая серебряные шары и выбирая сорт шампанского для Оливии, пока его телефон разрывался от беззвучных вызовов из детского сада. Вспомнил, как маленькая Грейс, сжимая в кулачке нарисованный для него рисунок с кривым жёлтым солнышком, вышла за ворота на оживлённый перекрёсток, надеясь увидеть папину чёрную машину. Вспомнил холод её крошечных пальцев в морге. И вчерашний вечер, когда Оливия с самодовольной улыбкой поправляла на своей шее бриллианты, предназначенные матери его погибшего ребёнка.
— Алекс? Ты слушаешь меня? — продолжала щебетать трубка.
— Заткнись, — хрипло произнёс Александр.
На том конце повисла секундная пауза: — Что?.. Алекс, ты в своём уме?
— Закрой свой рот, Оливия, — его голос стал страшным, низким и мёртвым. — Сними с себя это колье и оставь его у консьержа. Если ты ещё хоть раз приблизишься ко мне, моему дому или моей матери… я сотру твой бизнес, твою семью и твоё имя из этого города так, что вы останетесь на улице до конца недели. Никогда. Больше. Не звони. Мне.
Он сбросил вызов, швырнул телефон в стену — экран разлетелся на тысячи мелких стеклянных брызг — и поднялся с пола.
— Торонто, — процедил он сквозь зубы. — Я найду тебя, Эмили. Я вымолю прощение. Я верну тебя.
Через два часа его личный самолёт Gulfstream вылетел из международного аэропорта О’Хара, взяв курс на Канаду.
Александр был уверен, что деньги решают всё. Деньги покупали лояльность сенаторов, открывали двери закрытых клубов, решали таможенные споры и заставляли конкурентов отступать. Он нанял три лучших частных детективных агентства Северной Америки. Он подключил свои связи в канадском консульстве и банковском секторе провинции Онтарио.
На третий день поисков главный аналитик службы безопасности положил перед ним тонкую синюю папку на стол пятизвёздочного отеля в центре Торонто.
— Мы нашли её, мистер Хейз.
Александр вскочил с кресла, опрокинув чашку с кофе: — Где она?! Адрес! Быстро!
Детектив покачал головой с профессиональной сдержанностью: — Миссис Хейз… точнее, теперь она официально вернула свою девичью фамилию Беннетт… занимает должность старшего вице-президента по глобальным операциям в фармацевтическом холдинге «Апекс Биомед». Офис находится в финансовом квартале на Бэй-стрит. Она живёт в охраняемом жилом комплексе в районе Роуздейл.
— Подготовьте машину, — приказал Александр, лихорадочно застёгивая пуговицы пальто. — Я еду к ней прямо сейчас.
— Сэр, есть одна проблема, — детектив не сдвинулся с места. — Вместе с документами о назначении её адвокаты подали в Верховный суд провинции Онтарио судебный запрет чрезвычайной категории. Любая попытка приблизиться к ней, войти в её здание или инициировать контакт через третьих лиц будет расценена канадской королевской конной полицией как сталкерство при отягчающих обстоятельствах. Вас арестуют на месте без права внесения залога.
— Мне плевать на их суды! — рявкнул Александр. — Она моя жена!
— Больше нет, сэр. Суд штата Иллинойс удовлетворил ходатайство об ускоренном разводе вчера в три часа дня. Вы официально свободны.
Александр не стал слушать. Он спустился на подземную парковку, сел за руль арендованного черного внедорожника и помчался по заснеженным улицам чужого города.
Было около пяти часов вечера, когда густой ноябрьский снегопад накрыл Торонто белым саваном. Небо потемнело, уличные фонари зажглись размытыми жёлтыми пятнами. У подножия сверкающего стеклянного небоскрёба на Бэй-стрит толпились клерки, спешащие в метро, шуршали шины такси, пахло кофе и сырым холодным снегом.
Александр стоял через дорогу от главного входа, пряча лицо в поднятый воротник кашемирового пальто. Снежинки таяли на его ресницах, ледяной ветер пробирал до костей, но он не чувствовал холода. Он смотрел только на вращающиеся стеклянные двери.
И тут она появилась.
Эмили вышла на гранитные ступени. На ней было строгое полупальто цвета верблюжьей шерсти, аккуратные кожаные перчатки и тёмный шарф, укутывавший шею. Её волосы, которые она раньше всегда собирала в простой хвост дома, были красиво подстрижены и свободно падали на плечи.
Она не выглядела сломленной.
В её походке не было той покорной, виноватой сутулости женщины, годами пытавшейся заслужить крохи внимания холодного мужа. Она шла с высоко поднятой головой — спокойная, собранная, недосягаемо далёкая. Рядом с ней шёл коллега, держа над её головой большой зонт; она что-то ответила ему, и на её губах появилась слабая, вежливая полуулыбка.
Сердце Александра пропустило удар.
Вся его спесь, весь статус грозного чикагского магната рассыпались в прах. Перед ней он был никем. Просто нищим попрошайкой, молящим о милостыне у закрытых врат рая, которые сам же сжёг дотла.
Забыв о запретах, о полиции, о достоинстве, он сорвался с места и бросился через дорогу, перебегая поток сигналящих автомобилей:
— Эмили!
Она остановилась у края тротуара, ожидая служебный автомобиль. Услышав знакомый голос, она не вздрогнула. Не закричала. Медленно, с ледяным, безупречным самообладанием она повернулась в его сторону.
Александр подбежал к ней, тяжело дыша, с мокрыми от тающего снега волосами. Охранник здания немедленно шагнул вперёд, положив руку на нагрудный знак, но Эмили сделала лёгкий жест рукой: — Всё в порядке, Марк. Дайте нам одну минуту.
Охранник отступил на два шага, не спуская глаз с незваного гостя.
Они стояли на расстоянии вытянутой руки. Вокруг них шумел миллионный мегаполис, спешили сотни незнакомых людей, падал снег, но между ними расстилалась бездонная, непроходимая пропасть.
— Эмили… — его голос сорвался, превратившись в жалкий, прерывистый шепот. Александр упал бы на колени прямо на мокрый асфальт, если бы не боялся испугать её окончательно. — Эмили, умоляю тебя… Выслушай меня. Я бросил всё. Я выгнал Оливию. Я оборвал все контакты с матерью и Мэдисон. Я продаю все компании в Чикаго. Я готов переехать сюда, бросить бизнес, жить в пригороде, делать всё, что ты скажешь! Только не вычёркивай меня… Позволь мне быть рядом. Мы должны разделить эту боль… Мы же родители Грейс!
Эмили смотрела на него.
Её карие глаза были абсолютно ясными. В них не было ярости. Не было ненависти. Не было даже той глубокой горечи, которую он видел в день похорон. В них была лишь бесконечная, пустая, выжженная арктическая пустыня.
— Родители Грейс? — тихо переспросила она. Её голос звучал мягко, но каждое слово падало, как кусок свинца на замёрзшую землю. — У Грейс нет родителей, Александр. У неё была только мама, которая держала её за руку в приёмном покое, пока та делала свой последний вздох. А её отец был занят выбором воздушных шариков для чужого праздника.
Александр зажмурился, слёзы обожгли его глаза, смешиваясь с тающим снегом на щеках: — Я ошибся! Господи, я совершил чудовищную, непростительную ошибку! Я проклинаю каждую секунду того дня! Я готов отдать свою жизнь, чтобы вернуть её назад! Но мы должны держаться вместе… Ты же любила меня! Пять лет ты любила меня!
Эмили опустила взгляд на свои перчатки, затем снова посмотрела ему прямо в зрачки.
— Да, — спокойно ответила она. — Я любила тебя. Я любила мужчину, которым считала тебя в день нашей свадьбы. Я прощала тебе твои поздние возвращения, твои тайные переписки, твою холодность, твоё пренебрежение. Я наивно думала, что семья строится на терпении и жертвенности. Я принесла в жертву свою карьеру, свои мечты, своё достоинство. Но когда ты заставил заплатить за твою фальшивую жизнь мою маленькую девочку… та женщина, которая любила тебя, умерла прямо там, на белой больничной койке, вместе с ней.
— Эмили… где она? — взмолился он, сжимая кулаки у груди. — Где прах нашей дочери? Скажи мне, где она похоронена! Я имею право принести ей цветы! Я имею право попросить у неё прощения!
На лице Эмили впервые промелькнула тень эмоции — горькая, спокойная улыбка женщины, которая навсегда закрыла за собой дверь.
— Вчера утром, Александр, я арендовала небольшой катер и вышла в открытые воды озера Гурон. Ветер был сильным и чистым. Я развеяла прах Грейс над волнами.
Александр покачнулся, словно его ударили под дых: — Что?..
— Её больше нет в земле, Александр. Она свободна. Она в шуме ветра, в каплях дождя, в криках чаек над водой. Её нет ни в одном месте, куда ты мог бы прийти со своими фальшивыми венками, купленными на кровавые деньги, и сыграть очередную роль безутешного отца перед фотокамерами. Ты никогда не сможешь коснуться её памяти. Ты никогда не осквернишь её своим присутствием.
К тротуару бесшумно подъехал чёрный представительский седан. Водитель вышел и открыл перед Эмили заднюю дверь.
Она сделала шаг к машине, но на секунду остановилась и обернулась.
— Знаешь, в чём твоя главная трагедия, Александр? — произнесла она, глядя на человека, стоявшего перед ней с опущенными плечами. — Ты всегда думал, что наказание — это скандалы, суды, месть или попытки отобрать твои деньги. Но настоящее наказание устроено иначе. Ты вернёшься в свой огромный, пустой дом в Чикаго. Ты заработаешь ещё десятки миллионов долларов. Вокруг тебя будут крутиться десятки красивых женщин, жаждущих твоих подарков. Твоя мать будет гордиться твоим статусом. Но каждую ночь, когда в твоём особняке будет гаснуть свет, ты будешь закрывать глаза и слышать тот самый единственный вопрос, который четырёхлетняя девочка задала перед тем, как ты предал её: «Папа точно придёт?».
Эмили села в салон автомобиля.
— И ты будешь жить с этим ответом до самого последнего удара своего сердца. Прощай, Александр.
Дверь закрылась с мягким, герметичным щелчком. Автомобиль плавно тронулся с места, мигнул красными габаритными огнями и растворился в густом потоке вечернего транспорта на заснеженном проспекте.
Александр остался стоять один на тротуаре.
Снег падал всё сильнее, укрывая его плечи, путаясь в волосах, заметая следы колёс уехавшей машины. Мимо проходили смеющиеся люди, спешащие в тёплые рестораны, звенели рождественские колокольчики в витринах магазинов, город жил своей яркой, бурлящей жизнью.
Но для Александра Хейза мир окончательно и бесповоротно умер.
Он медленно опустился на колени прямо в грязную снежную кашу у края дороги, не обращая внимания на недоумённые взгляды прохожих. Из его груди вырвался глухой, звериный стон, переходящий в рыдания, которые он больше не пытался сдерживать.
У него были сотни миллионов на банковских счетах. У него были отели, казино, флотилии торговых судов, армии юристов и влияние, способное открывать двери в кабинеты губернаторов.
Но посреди этой ледяной канадской метели он был самым нищим человеком на планете. Человеком, который променял жизнь своего единственного ангела на дешёвый блеск мишуры, и чьим единственным спутником отныне и навеки осталась ледяная, пожирающая душу тишина.
