Часть 2: Расплата в холодном свете

Слова Ханны ударили меня сильнее, чем пуля двенадцатого калибра. В сырой, ледяной прихожей крошечной квартиры в Южном Бронксе воцарилась глухая, зловещая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, сиплым дыханием пятилетней девочки на диване. Мое собственное дыхание вырывалось из легких белыми клубами пара. Температура здесь была едва ли выше, чем на промозглой ноябрьской улице за облезлыми одинарными рамами.

— Повтори, — мой голос прозвучал так тихо и ровно, что Ханна инстинктивно вжала голову в плечи.

В криминальных кругах Нью-Йорка все знали: когда Грант Уитакер повышает голос — он зол; когда он говорит шепотом — кто-то подписывает свой смертный приговор.

— Селеста знает, кто отец Майи, — повторила Ханна, и крупные слезы покатились по ее впалым, серым от хронической усталости щекам. — И вы… вы тоже знаете его, мистер Уитакер. Шесть лет назад. Дэниел. Ваш младший брат.

Пол подо мной словно накренился. Дэниел. Мой брат, погибший пять лет назад в подстроенной автокатастрофе на шоссе Лонг-Айленда. Мой единственный брат, ради возмездия за которого я залил кровью три квартала в Квинсе и вырвал с корнем клан Моретти. Дэниел, чью могилу я навещал каждое воскресенье, уверенный, что наша фамильная ветвь прервалась на мне.

Я медленно перевел взгляд на диван.

Маленькая девочка сбила ногами одно из пальто. Ее личико блестело от жара, тонкие ручки судорожно сжимали истертого плюшевого зайца. Я сделал несколько шагов, не чувствуя под собой старых, скрипучих половиц, и опустился на одно колено перед продавленным диваном.

Я коснулся ее пылающего лба тыльной стороной ладони. Жар был обжигающим, не меньше сорока градусов. Но дело было не только в этом.

У девочки были широко посаженные серые глаза с темным ободком вокруг радужки, упрямая складка между бровей и чуть вздернутый кончик носа. Точно такие же черты смотрели на меня с детских портретов Дэниела, висевших в библиотеке моего поместья над Гудзоном. Не нужно было никаких генетических тестов. Кровь Уитакеров говорила сама за себя громче любых документов.

Моя племянница. Единственный ребенок моего погибшего брата. Она замерзала в неотапливаемой конуре без лекарств и еды, пока в моем особняке за двадцать миллионов долларов гости пили шампанское «Дом Периньон» по восемьсот долларов за бутылку и восхищались редкими белыми орхидеями Селесты.

— Почему ты молчала? — я не узнал собственный голос, ставший хриплым и глухим. — Два года, Ханна. Ты два года убирала мой дом, подавала мне пальто, стирала пыль с фотографий Дэниела в моем кабинете. Почему ты ничего мне не сказала?

Ханна закрыла лицо дрожащими ладонями, судорожно глотая воздух: — Я боялась! Боже мой, мистер Уитакер, я боялась до потери пульса! Дэниел скрывал меня от вашей семьи. Он говорил, что ваш бизнес слишком опасен, что вокруг крутятся волки, готовые разорвать любого, кто слаб. Он собирался представить меня вам после того, как Майя родится. Но он погиб за три месяца до ее появления на свет… А когда ей исполнилось три года, я осталась без работы и жилья. Мне нечем было платить за ее лечение, у нее врожденная астма. Я пришла в ваше поместье через агентство по найму. Я хотела просто увидеть вас, понять, что вы за человек…

Она опустилась на колени прямо на холодный линолеум рядом со мной: — Но первой меня встретила мисс Роуэн. Это было полгода назад, когда вы улетали на три недели в Чикаго. Я случайно уронила в гостиной медальон Дэниела — он подарил его мне перед гибелью, там была наша фотография и гравировка с его почерком. Селеста подняла его. Она всё поняла в ту же секунду.

Мои пальцы сжались в кулаки с такой силой, что кожа на костяшках побелела, грозя лопнуть. — И что она сделала?

— Она вызвала меня в малую гостиную, — всхлипнула Ханна. — Она заперла дверь и сказала, что если я хоть словом заикнусь вам о Майе, она позаботится о том, чтобы девочку забрала служба опеки, а меня упекли в тюрьму за вымогательство. Селеста сказала, что вы безжалостный монстр, который сотрет меня в порошок, если узнает, что какая-то прислуга пытается навязать ему чужого бастарда и претендовать на наследство клана Уитакер. Она велела мне сидеть тихо, не поднимать глаз и забыть о том, кто отец девочки. А потом… потом она начала урезать мои часы. Две недели назад она позвонила управляющему домом в этом районе и приказала отключить отопление в моем крыле за выдуманную задолженность. Она целенаправленно выдавливала меня из города, морила нас холодом и голодом, чтобы я сама забрала ребенка и уехала туда, где нас никто никогда не найдет!

Картина сложилась с идеальной, пугающей ясностью. Селеста Роуэн — дочь обедневшего сенатора, светская львица с безупречной родословной и ледяным расчетом вместо сердца. Она выходила замуж за мафиозного босса не из любви. Ей нужна была империя Уитакеров. Безраздельная, монопольная власть над сотнями миллионов долларов. Законная дочь Дэниела — прямая наследница трети семейных трастов и единственное напоминание о настоящей семье — была для Селесты смертельной угрозой. Устранить ребенка физически она побоялась, зная, как работает моя контрразведка, но сломать мать, довести ребенка до пневмонии в ледяной норе и заставить их исчезнуть — это было в ее духе.

Я поднялся с пола. Внутри меня всё вымерзло. Исчезли сомнения, исчезла боль, осталась только холодная, хирургическая ярость главы клана.

Я достал из кармана пальто зашифрованный телефон и набрал короткий номер. — Марк.

На том конце провода мгновенно отозвался начальник моей личной службы безопасности: — Слушаю, босс.

— Три вещи. Первое: подними доктора Картера и реанимационную бригаду клиники Маунт-Синай. Пусть выезжают по адресу в Бронксе прямо сейчас. У ребенка температура под сорок, подозрение на токсическую пневмонию и тяжелая астма. Второе: подготовь восточное крыло моего поместья. Личные покои Дэниела. Пусть застелют постели, включат камины и наполнят кухню лучшими продуктами. И третье…

Я сделал короткую паузу, глядя на спящую Майю. — Где сейчас Селеста?

— В пентхаусе отеля «Сент-Реджис», сэр. Празднует с подругами скорую свадьбу, дегустирует черную икру и шампанское.

— Заблокируй ее выходы. Забери ее охрану, отключи ее карты и доставь ее в поместье к полуночи. Без физических повреждений. Она должна быть одета в то самое вечернее платье, в котором блистала на нашей помолвке.

— Будет исполнено, мистер Уитакер.

Через двенадцать минут под окнами убогого дома взвыли сирены реанимационного автомобиля. Четверо медиков в стерильных костюмах влетели в квартиру с переносными боксами, кислородными баллонами и капельницами. Доктор Картер, старый друг нашей семьи, лечивший еще моего отца, склонился над Майей.

— Острая очаговая пневмония на фоне тяжелого переохлаждения, Грант, — констатировал он через пять минут, вводя ребенку жаропонижающее и спазмолитики через внутривенный катетер. — Еще сутки в этой ледяной ловушке — и начался бы отек легких. Ты успел вовремя. Мы стабилизируем дыхание прямо в карете скорой помощи.

Я лично завернул Майю в свое тяжелое кашемировое пальто с меховым воротником. Девочка слабо пошевелилась, приоткрыла серые глазки и прошептала пересохшими губами: — Мама?.. Мне холодно…

— Больше никогда, слышишь? — тихо сказал я, прижимая легкое тельце племянницы к своей груди и чувствуя, как ее сердечко трепещет под моими пальцами. — Больше тебе никогда не будет холодно, Майя. Дядя Грант заберет тебя домой.

Ханна, укутанная в плед медиков, шла следом за нами, не переставая плакать и сжимать мою свободную руку.

Кортеж из трех черных бронированных внедорожников и реанимации под прикрытием проблесковых маячков пролетел через ночной Манхэттен за двадцать минут. Когда мы въехали в кованые ворота поместья над Гудзоном, часы на башне пробили без четверти полночь.

В восточном крыле дома уже пылали камины, пахло сосновыми дровами, лавандой и свежим хлебом. Команда медсестер бережно перенесла Майю на широкую кровать под теплое пуховое одеяло, установив бесшумные ингаляторы и датчики пульса. Картер заверил меня, что кризис купирован и девочка проспит до утра естественным, целебным сном.

Я оставил Ханну у постели дочери, переоделся в свежую сорочку и спустился по широкой мраморной лестнице на первый этаж.

В большой парадной гостиной, где еще сорок восемь часов назад гремел наш помолвочный бал, царил полумрак. Горели лишь настенные канделябры. Возле арочного окна стояла Селеста. На ней было то самое ослепительное изумрудное платье от кутюр, бриллиантовое колье на тонкой шее и туфли на двенадцатисантиметровых шпильках. В руках она нервно сжимала бокал с минеральной водой, бросая испуганные взгляды на двух моих вооруженных телохранителей, недвижимо стоявших у дверей.

Увидев меня, она попыталась улыбнуться своей привычной светской улыбкой, но в ее идеальных глазах плескался первобытный, животный ужас.

— Грант! Дорогой! Что за дикие манеры у твоих людей?! — ее голос дрожал, выдавая истерику. — Они ворвались в ресторан, забрали мой телефон, вывели меня через черный ход как преступницу! Твой Марк отказался объяснять, что происходит! Что это за выходка накануне нашей свадьбы?!

Я не ответил. Я медленно прошел к антикварному столику у камина, налил себе в хрустальный стакан порцию двадцатипятилетнего скотча и сел в кожаное кресло напротив нее.

— Садись, Селеста, — ровно произнес я.

Она нервно сглотнула, но осталась стоять, высокомерно вздернув подбородок: — Я требую объяснений, Грант! Мой отец сенатор, ты не имеешь права…

— Твой отец — банкрот, чью избирательную кампанию и карточные долги в Атлантик-Сити я закрыл из своего кармана на сумму в двенадцать миллионов долларов, — перебил я ее с ледяным спокойствием. — Ты здесь не для того, чтобы ставить условия. Ты здесь для того, чтобы выслушать свой приговор.

Селеста побледнела. Ее холеное, безупречное лицо начало терять форму, словно восковая маска под лучами паяльной лампы. — О чем ты говоришь?..

Я открыл тонкую кожаную папку, лежавшую на столике рядом со стаканом: — Я только что вернулся из Бронкса. С улицы Элм, дом сорок два. Квартира номер семь.

Бокал выпал из ее пальцев. Хрусталь разлетелся на тысячи острых осколков о белый мраморный пол, вода растеклась темной лужей у ее ног.

— Грант… послушай меня… — ее голос сорвался на сиплый шепот, вся светская спесь осыпалась прахом. — Ты не понимаешь… Эта девка — аферистка! Она спала с Дэниелом ради денег! Она хотела шантажировать нашу семью! Я защищала тебя! Я защищала наше имя, твое состояние, наш будущий брак!

— Защищала меня? — я медленно поднялся из кресла.

Селеста инстинктивно отпрянула назад, но уперлась спиной в холодный мрамор каминного портала. Я подошел к ней вплотную. От нее пахло дорогими французскими духами, пудрой и страхом.

— Ты знала, что Майя — дочь Дэниела, — произнес я, глядя ей прямо в глаза, и каждое мое слово падало в тишину зала, как гильотина. — Ты знала, что в ее жилах течет кровь моего брата. Единственного человека на этой земле, за которого я готов был перегрызть горло любому. И вместо того, чтобы прийти ко мне, ты заперла ее мать в нищете. Ты урезала ее часы. Ты приказала отключить отопление в их доме в ноябре. Ты хладнокровно, методично убивала пятилетнего ребенка холодом и астмой только ради того, чтобы в твоих руках остались мои трастовые фонды.

— Я не хотела ее смерти! — зарыдала Селеста, падая на колени прямо на осколки разбитого хрусталя, не замечая, как шелк платья пачкается о мокрый пол. — Клянусь тебе, Грант! Я просто хотела, чтобы они уехали! Я испугалась! Я боялась, что ты отдашь всё ей, что я стану для тебя второй, ненужной! Пожалуйста… мы ведь любим друг друга! Мы объявили о помолвке перед всем Нью-Йорком! Подумай о прессе, о репутации!

Я посмотрел на нее сверху вниз с бесконечной, брезгливой жалостью. — В моем мире, Селеста, убивают за три вещи: за предательство, за кражу из общака и за покушение на семью. Ты совершила все три преступления одновременно.

Она замерла, широко раскрыв полные слез глаза, ожидая худшего. В криминальном синдикате Уитакеров за такое не было пощады.

— Пуля для тебя была бы слишком легким избавлением, — продолжал я, не меняя тона. — Мой брат никогда не одобрял бессмысленной жестокости к женщинам. Поэтому ты будешь жить. Но твоя прежняя жизнь закончилась сегодня в полночь.

Я достал из кармана и бросил к ее коленям распечатанный финансовый меморандум. — Все кредитные линии твоего отца закрыты. Завтра утром банк отзовет закладные на его загородный дом в Хэмптоне и квартиру на Парк-авеню. Его политическая карьера закончена: мои люди передадут в офис окружного прокурора папки с доказательствами взяток, которые он брал за лоббирование строительных контрактов в Бруклине. Ты снимешь это кольцо прямо сейчас.

Дрожащими, перепачканными в туши пальцами Селеста сорвала с безымянного пальца шестикаратный бриллиант и положила его на мрамор.

— Завтра в шесть утра частный рейс доставит тебя в крошечный городок на севере штата Мэн, — закончил я. — Там куплен скромный деревянный дом на твое имя. На твоем счете будет лежать ровно тысяча долларов в месяц — прожиточный минимум штата. Если ты хоть раз попытаешься связаться с кем-то из нью-йоркской прессы, если твоя нога ступит южнее Бостона или если ты хоть словом посмеешь побеспокоить Ханну и Майю — мои люди найдут тебя в течение часа. И тогда разговоров больше не будет.

Я повернулся к дверям: — Марк. Уведи ее. Пусть ждет вылета в подвальной комнате охраны.

— Грант! Умоляю тебя! Пощади! — кричала Селеста, пока двое крепких парней поднимали ее под руки и волокли к выходу. Ее крики эхом разносились по высоким сводам особняка, пока тяжелые двери не захлопнулись, отрезав ее голос навсегда.

В доме снова воцарилась чистая, благословенная тишина.

Я поднялся на второй этаж и тихо вошел в восточное крыло. В спальне Майи мягко светил ночник в форме полумесяца. Доктор Картер уже ушел, оставив дежурную медсестру у приборов. Жар у девочки спал, ее щечки порозовели, дыхание стало глубоким и ровным. Она крепко спала, обняв своего плюшевого зайца, согретая настоящим домашним теплом.

Ханна сидела в кресле рядом, ее голова склонилась на плечо от изнеможения, но даже во сне ее пальцы держали маленькую ручку дочери.

Я подошел к кроватке, осторожно поправил край одеяла и посмотрел в окно. За панорамным стеклом медленно и величественно катил свои темные свинцовые воды Гудзон, отражая огни ночного Манхэттена. Где-то там остался жестокий, холодный город, полный предательства, жадности и фальшивых клятв.

Но здесь, в этих стенах, буря закончилась.

Я провел рукой по темным кудрям Майи, так похожим на волосы моего брата, и впервые за пять долгих лет почувствовал, как тяжелая, ледяная плита одиночества, давившая мне на грудь, треснула и растаяла без следа.

— Спи спокойно, малышка, — прошептал я в полумрак комнаты. — Ты дома. И этот дом больше никто у тебя не отнимет.

Leave a Reply