Часть 2: План на чужие деньги

Экран старого планшета слабо мерцал в полумраке кухни, отбрасывая холодный голубоватый отблеск на сложенные руки Норы. За окном не переставая барабанил ноябрьский дождь — тот самый ледяной ливень, из которого я всего пару часов назад вытащил дрожащую, посиневшую Айви.

— Смотри, — тихо сказала Нора и пододвинула устройство ко мне.

На экране было открыто приложение заметок, синхронизированное через старую семейную учетную запись, о которой дети, очевидно, совершенно забыли. Но это были не школьные конспекты и не списки покушек. Это была детальная переписка в мессенджере, скриншоты которой Пейдж заботливо сохраняла в отдельную скрытую папку с заголовком «План свободы».

Я провел пальцем по стеклу. Первое сообщение датировалось концом июля:

Расс: «Если вы просто уйдете ко мне, ваша мать подаст в суд, и судья заставит вас вернуться, потому что у нее официальное опекунство и стабильный дом. Нам нужно другое. Нам нужно, чтобы этот ее правильный плотник сам выставил вас за дверь. Закон штата четко говорит: если отчим выгоняет несовершеннолетних среди ночи, это трактуется как отказ от содержания и создание невыносимых условий. Тогда мы подаем экстренное прошение об изменении места жительства. Нора потеряет алименты, а наоборот — будет платить мне. И его заставят платить, раз он вас содержал последние два года».

Колби: «А как его заставить? Он терпит все подряд. Я разбил бампер на Цивике, он просто молча загнал его в гараж и починил с пацанами из школы».

Расс: «Бейте в одну точку. “Мы подчиняемся только биологическим родителям”. Повторяйте это при любой просьбе. Никакой помощи по дому, никакой благодарности, демонстративный игнор. Взрослые мужики вроде него не выносят, когда их авторитет умножают на ноль перед женщиной. Он сорвется. Рано или поздно он закричит: “Вон из моего дома!” И в этот момент вы берете вещи, звоните мне, а я приезжаю и фиксирую выдворение».

Пейдж: «А что с машиной и танцами? Он платит за мои костюмы по триста баксов за штуку».

Расс: «Детка, когда суд переведет опеку на меня, Нора будет перечислять мне треть своей зарплаты из службы 911, плюс мы отсудим долю на ваше содержание с его школьного пенсионного фонда. Вы получите вдвое больше, и никто не будет заставлять вас мыть посуду и возвращаться домой до десяти вечера».

Я медленно листал экран. Перед моими глазами разворачивалась методичная, хладнокровная хроника четырех месяцев травли, которую я наивно списывал на пубертатный кризис и сложности адаптации к отчиму.

Желтые розы, брошенные на скамейку у танцевального зала под насмешки подруг Пейдж. Игнорирование просьб помочь матери донести сумки. Наглая ухмылка Колби каждый раз, когда я напоминал заправить машину перед поездкой.

Все это было спектаклем. Репетицией.

А сегодняшняя ночь…

— Сегодняшняя ночь была их козырным тузом, да? — мой голос прозвучал странно ровно, словно во мне выгорело все, что могло гореть.

Нора закрыла лицо руками. Ее плечи мелко задрожали, но когда она опустила руки, в ее глазах стояли не только слезы, но и холодная ярость, которой я никогда прежде у нее не видел.

— Три недели назад Пейдж забыла выйти из учетной записи на этом планшете, — прошептала Нора. — Я увидела первые черновики. Я пошла к своему адвокату по разводам — к Биллу Хендриксу. Уэйт, ты не представляешь, сколько Расс задолжал по исполнительным листам за последние шесть лет. Сорок две тысячи долларов. Прокуратура округа уже подготовила документы для ареста его счетов и приостановки действия водительских прав. Ему грозил реальный тюремный срок за злостное уклонение от уплаты алиментов. Единственный способ для него избежать тюрьмы — перевернуть опеку с ног на голову, доказать, что дети живут с ним, и аннулировать долг встречным иском.

— И ты молчала? — спросил я, глядя прямо на жену. — Ты три недели смотрела, как они вытирают об меня ноги в моем собственном доме, и ничего не говорила?

— Потому что Билл сказал: если мы начнем скандалить раньше времени, Расс просто придумает другую схему, — ее голос сорвался на глухой всхлип. — Адвокат велел собирать цифровые доказательства манипуляции детьми. Но, Уэйд… клянусь тебе всем на свете, я не знала про сегодняшний вечер! Я была уверена, что они просто сидят в телефонах в своей комнате! Когда ты позвонил и сказал про Айви… боже, Уэйд, когда я представила эту кроху одну на дожде…

Она не договорила. Ее рука судорожно сжала мою ладонь.

— В этот момент они перестали быть просто трудными подростками, которых запутал отец-неудачник, — тихо сказала Нора. — В этот момент они переступили черту, за которой заканчивается детство. Оставить восьмилетнего ребенка запертым на улице ради того, чтобы уехать кататься и спровоцировать тебя на скандал… Колби написал Рассу в семь вечера: «Мы оставили малявку снаружи, дверь захлопнули. Когда он приедет, он взбесится. Будь наготове с машиной».

Я резко встал из-за стола. Стул с сухим треском отъехал назад.

Они знали. Они не просто забыли закрыть дверь. Они намеренно заперли мою восьмилетнюю дочь на холоде под дождем, зная, что она не сможет дотянуться до верхнего замка, чтобы использовать ее замерзшее тело как запал для моей ярости.

Вся моя сдержанность, все мое бесконечное терпение провинциального учителя, привыкшего объяснять трудным подросткам разницу между свободой и безответственностью, в эту секунду превратились в гранитную плиту.

— Расс думает, что загнал меня в ловушку, — произнес я, глядя в окно на пустую подъездную дорожку, где еще сорок минут назад стоял его пикап. — Он думает, что зафиксировал факт выдворения.

— Да, — кивнула Нора, вытирая мокрые щеки салфеткой. — Он уже наверняка строчит жалобу дежурному инспектору по делам семьи. Завтра утром в девять ноль-ноль он планировал прийти в окружной суд с заявлением об экстренном лишении меня родительских прав и взыскании с нас компенсации за незаконное выселение несовершеннолетних.

— Что ж, — я вытащил из кармана связку новых ключей, оставленных слесарем, и положил их на стол рядом с планшетом. — Тогда давай устроим ему встречу с реальностью, к которой он так тщательно готовился.

Субботнее утро встретило наш городок промозглым серым туманом.

Айви проснулась около восьми. Она спустилась вниз в своей любимой фланелевой пижаме с динозаврами, боязливо оглядывая кухню, словно ожидая увидеть там вчерашний холод. Но кухня пахла жареным беконом, черничными блинами и свежезаваренным кофе. Нора сидела у плиты, и когда Айви вошла, жена опустилась перед ней на колени и обняла так крепко, словно держала самое драгоценное сокровище на планете.

— Доброе утро, принцесса, — улыбнулся я, ставя перед дочкой тарелку с блинами, политыми кленовым сиропом. — Горло не болит?

— Чуть-чуть щекочет, — честно призналась Айви, забираясь на высокий стул. Она помолчала пару секунд, затем робко подняла на меня свои огромные серые глаза: — Папа… а Колби и Пейдж больше не придут?

Мы с Норой переглянулись.

— Нет, милая, — спокойно ответил я. — Они решили пожить со своим папой.

— Это из-за меня? — в ее голосе прозвучала та детская, разрывающая душу вина, которая возникает у детей каждый раз, когда взрослый мир дает трещину. — Потому что я вышла на крыльцо и не смогла открыть дверь?

Нора присела рядом с ней и взяла ее маленькие теплые ручки в свои: — Нет, Айви. Никогда так не думай. Ты не сделала ничего плохого. Взрослые иногда совершают очень глупые и жестокие поступки, и за эти поступки им приходится отвечать самим. Ты — наше солнышко. И никто больше никогда не заставит тебя мерзнуть.

В девять утра зазвонил домашний стационарный телефон. Я специально не отключал его — это был единственный проводной канал связи, оставшийся доступным после того, как я заблокировал сотовые номера подростков.

На определителе высветился номер полицейского участка округа.

— Мистер Холлис? — раздался в трубке официальный голос сержанта Миллера, которого я прекрасно знал: двое его сыновей учились у меня в мастерской по обработке металлов. — У нас здесь гражданин Рассел Торн вместе с несовершеннолетними Колби и Пейдж. Они подали официальное заявление о том, что прошлой ночью вы насильно выставили подростков на улицу без средств к существованию, заблокировали их телефоны и незаконно завладели транспортным средством, принадлежащим несовершеннолетнему Колби Торну. Наш инспектор по делам несовершеннолетних запрашивает ваше присутствие для дачи показаний.

— Мы будем через двадцать минут, сержант, — ответил я ровным тоном. — И захватим с собой встречные материалы. Включая показания свидетелей и записи с камер наружного наблюдения.

Я повесил трубку, повернулся к жене: — Билл уже в курсе?

— Он ждет нас у здания участка с распечатками из банка и судебными предписаниями по алиментам, — Нора накинула пальто. — Уолт и его жена Марджи согласились подъехать к десяти, чтобы подтвердить время, когда они нашли Айви.

В холле полицейского участка было шумно и душно. Пахло дешевым казенным кофе, мокрыми бушлатами и типографской краской.

Расс сидел на скамье для посетителей, закинув ногу на ногу в потертых ковбойских сапогах. На его лице играла самодовольная, победительская ухмылка человека, который был абсолютно уверен, что сорвал джекпот. Рядом с ним сидели Колби и Пейдж.

Однако их триумфальный вид уже дал первые трещины.

На Колби была вчерашняя мятая толстовка. Его новенький смартфон, лишенный связи и мобильного интернета, лежал на коленях бесполезным черным бруском пластика. Пейдж нервно кусала губы, без конца поправляя растрепанные волосы: судя по всему, в холостяцкой двухкомнатной берлоге Расса не нашлось ни нормального фена, ни горячей воды в бойлере.

Когда мы с Норой вошли в сопровождении Билла Хендрикса — сухопарого, седого адвоката с безупречной репутацией в судах штата, — ухмылка Расса стала еще шире.

— А вот и примерный семьянин года! — громко, на весь зал протянул он, поднимаясь со скамьи. — Мистер Учитель года, который выбрасывает детей на улицу посреди ночи, как мешки с мусором! Сержант, вы фиксируете? Вот этот человек отобрал у моего сына ключи от его машины и заблокировал телефон моей дочери, когда ей через три недели выступать на региональных соревнованиях!

Инспектор по защите прав детей, строгая женщина лет пятидесяти в очках в роговой оправе, вышла из кабинета с планшетом в руках: — Пройдемте в конференц-зал. Все вместе.

Мы расселись по разные стороны длинного стола из светлого пластика.

Расс сразу пошел в атаку: — Мы требуем зафиксировать факт домашнего насилия и эмоционального давления. Миссис Торн… то есть миссис Холлис, — он ядовито скривился в сторону Норы, — полностью подчиняется своему новому мужу и не способна обеспечить безопасность детей. Мы подаем ходатайство о немедленном переводе детей на мое полное и единоличное попечение. И требуем вернуть ключи от «Цивика»! Машина была подарена парню на семнадцатилетие!

— Подарена? — подал голос Билл Хендрикс, открывая свою кожаную папку с аккуратными металлическими уголками. — Любопытно. Давайте взглянем на документы.

Адвокат выложил на середину стола первый лист.

— Договор купли-продажи автомобиля «Хонда Цивик» от 14 апреля прошлого года. Покупатель: Уэйд Холлис. Свидетельство о регистрации транспортного средства: собственник — Уэйд Холлис. Страховой полис: оформлен и полностью оплачивается Уэйдом Холлисом. Ни в одном документе фамилия Торн не фигурирует даже в качестве вторичного пользователя. Передача ключей была актом доброй воли отчима, аннулированным вчера вечером в связи с грубым нарушением правил эксплуатации и созданием угрозы жизни третьих лиц.

Колби дернулся на стуле: — Но ты же сказал, что это моя тачка! Ты сам говорил: “Пользуйся, пока учишься хорошо”!

— Пользоваться имуществом и владеть им — это две принципиально разные вещи, Колби, — спокойно, без тени злости ответил я. — Как ты сам выразился вчера: “Мы подчиняемся только биологическим родителям”. Чужие люди не обязаны предоставлять тебе транспорт стоимостью восемь тысяч долларов и оплачивать твою страховку в двести десять долларов в месяц. Твой биологический отец сидит рядом с тобой. Попроси его купить тебе автомобиль.

Расс нахмурился, его голос стал чуть тише: — Это мелочи. Суд разберется с машиной. Главное — сам факт того, что вы выгнали несовершеннолетних в полночь!

— Никто их не выгонял, мистер Торн, — мягко вмешалась инспектор, переворачивая страницу своего блокнота. — В телефонограмме диспетчерской службы зафиксирован ваш собственный звонок в 23:45, где вы заявили оператору, что добровольно забираете детей по обоюдному согласию сторон. Кроме того, у нас есть запись телефонного разговора между вами и мистером Холлисом, предоставленная оператором сотовой связи по запросу адвоката. На этой записи мистер Холлис сообщает вам: “Ваши дети утверждают, что слушаются только вас. Приезжайте и заберите их”. И ваш ответ: “Без проблем, буду через сорок минут”. Никаких угроз. Никаких требований освободить помещение под дулом пистолета.

Лицо Расса начало медленно темнеть. Он почувствовал, что почва под ногами предательски плывет.

— Но они остались без связи! Он отключил их телефоны!

— Которые оформлены на корпоративный тариф средней школы округа на имя преподавателя Уэйда Холлиса, — снова парировал Билл Хендрикс, выкладывая следующую квитанцию. — Ежемесячный платеж в размере двухсот шестидесяти долларов списывался с личной дебетовой карты моего клиента. Закон штата не обязывает отчима оплачивать мобильную связь совершенно дееспособным подросткам, если их родной отец находится в пределах досягаемости.

— А теперь, — Нора впервые за все время заговорила, и ее тихий, ледяной голос заставил Колби и Пейдж одновременно втянуть головы в плечи, — давайте поговорим о том, почему мой муж принял это решение именно вчера вечером.

Она достала из сумочки флеш-карту и положила ее перед инспектором: — Здесь видеозапись с наружной камеры дома номер сорок шесть по Оук-стрит. Дом наших соседей, четы Миллер. Время: 18:38. Колби и Пейдж выходят из нашего дома, садятся в машину и уезжают. На заднем крыльце остается моя восьмилетняя падчерица Айви. Дверь захлопнута на автоматическую задвижку, до которой ребенок ростом сто двадцать сантиметров физически не может дотянуться.

Инспектор подняла глаза на подростков. Ее взгляд стал тяжелым, как могильная плита.

— Время: 21:10, — продолжала Нора, и в ее голосе звенели стальные ноты старшего диспетчера экстренных служб. — Мистер Миллер находит ребенка на крыльце под проливным дождем при температуре воздуха плюс три градуса по Цельсию. Ребенок провел на морозе два часа тридцать две минуты. Медицинское освидетельствование из окружной детской больницы прилагается: переохлаждение первой степени, острый катаральный трахеит. И, наконец, расписка: в 18:00 мистер Холлис передал Колби и Пейдж восемьдесят долларов наличными в качестве платы за присмотр за малолетним ребенком до возвращения взрослых.

— Мы не обязаны были за ней следить! — в панике выкрикнула Пейдж, и слезы брызнули из ее глаз. — Она нам никто! Она не наша сестра!

— Вы взяли деньги, юная леди, — отчеканила инспектор, и ее карандаш со стуком ударил по столу. — Вы заключили устное соглашение об оказании услуг по присмотру за малолетним. В уголовном кодексе нашего штата это квалифицируется по статье 260.10: оставление несовершеннолетнего в опасности лицом, принявшим на себя временные обязательства по надзору. Срок наказания по этой статье для лиц старше шестнадцати лет — до двухсот часов обязательных работ в исправительных учреждениях для несовершеннолетних либо помещение в специализированный распределитель на срок до шести месяцев.

Колби побелел так, словно из него выкачали всю кровь: — Что?.. Какой распределитель?! Папа, скажи ей! Ты же говорил, что нам ничего не будет!

Но Расс молчал. Его ковбойская спесь испарилась окончательно. Он сидел, вжавшись в спинку казенного стула, и судорожно соображал, как спасти собственную шкуру.

— И последнее, мистер Торн, — Билл Хендрикс вытащил из папки самый толстый документ с темно-синей печатью окружного департамента юстиции. — Распечатки из облачного сервиса вашей дочери. Ваши инструкции: как провоцировать отчима, как саботировать семейные обязанности, как создать видимость незаконного выселения с целью аннулирования задолженности по алиментам в сорок две тысячи долларов. Прокуратура округа уже квалифицировала эти действия как сговор с целью совершения мошенничества в отношении органов опеки и вымогательства.

В кабинете повисла мертвая тишина.

Пейдж тихо завыла, закрыв лицо руками. Ее идеальный маникюр впился в ладони. Колби сидел неподвижно, уставившись в столешницу остекленевшими глазами.

Расс медленно поднял руки ладонями вверх: — Послушайте… давайте не будем доводить до крайностей. Мы все погорячились. Семейные разногласия, пубертат, дети не так все поняли… Я просто хотел провести с ними выходные. Они могут вернуться домой прямо сейчас. Нора, забери их.

Нора посмотрела на бывшего мужа долгим, немигающим взглядом. В этом взгляде не осталось даже презрения. Там была лишь выжженная, чистая пустыня.

— Нет, Расс, — спокойно ответила она. — Они остаются с тобой.

Колби и Пейдж одновременно вскинули головы.

— Мама?! — вскрикнул Колби. — В смысле — с ним?! У него даже стиральной машины нет! У него диван сломан, а в холодильнике только пиво и замороженная пицца!

— Вы четыре месяца твердили нам обоим, что подчиняетесь только своему биологическому родителю, — Нора медленно поднялась со стула, застегивая пальто. — Вы считали каждую тарелку, которую я просила помыть, насилием над вашей личностью. Вы смеялись над мужчиной, который чинил ваши вещи, возил вас на тренировки и оплачивал каждый ваш шаг, называя его “просто маминым мужем”. Что ж. Ваш биологический отец здесь. Он здоров, дееспособен и полон решимости воспитывать вас без вмешательства чужих людей.

Пейдж бросилась к матери, пытаясь схватить ее за рукав: — Мама, пожалуйста! В понедельник взнос за региональные соревнования по танцам! Четыреста пятьдесят долларов! Если не оплатить до полудня, меня вычеркнут из списков солисток! Я три года тренировалась ради этого выступления!

Нора мягко, но непреклонно отвела руку дочери в сторону: — Попроси своего отца, Пейдж. Уэйд больше не имеет никакого отношения к твоим танцам.

Она повернулась к инспектору: — Я подпишу временное соглашение о раздельном проживании детей с отцом на период проведения прокурорской проверки по факту оставления ребенка в опасности. Мои алиментные обязательства будут рассчитываться строго по закону штата — после того, как мистер Торн погасит свои сорок две тысячи долга перед моими счетами.

— Нора, стой! — закричал Расс, вскакивая на ноги. — Ты не можешь повесить их на меня прямо сейчас! У меня сезонная работа на лесопилке только через месяц начнется! Чем я буду их кормить?!

— Это твои дети, Расс, — бросил я, вставая рядом с женой. — Ты хотел быть их единственным авторитетом. Наслаждайся отцовством.

Мы вышли из кабинета. За нашими спинами эхом разносились истерические крики Пейдж, ругань Расса и растерянный голос Колби, пытавшегося понять, как его беззаботная жизнь с новеньким седаном и безлимитным интернетом превратилась в труху за каких-то двенадцать часов.

Прошло три недели.

Первый настоящий снегопад накрыл наш городок белым пушистым одеялом. Во дворе школы пахло морозным воздухом, хвоей и дымом из школьной котельной.

Я заканчивал шестой урок в мастерской. Старшеклассники убирали верстаки, складывали рубанки и напильники по деревянным лоткам. Звенел звонок, возвещая о начале долгожданных зимних каникул.

Я остался один в просторном классе, сметая опилки с центрального стола. В углу мерно гудел обогреватель. Жизнь дома вошла в удивительно спокойное, счастливое русло: Нора перевелась на дневные смены, Айви поправилась и каждый вечер с восторгом мастерила из сосновых обрезков скворечники под моим присмотром. В нашем доме больше не было хлопающих дверей, надменных ухмылок и ядовитых фраз о том, кто кому приходится родственником.

На моем рабочем столе завибрировал телефон.

Незнакомый городской номер с префиксом общественной телефонной будки на углу Центральной авеню.

Я снял трубку: — Уэйд Холлис слушает.

В трубке послышалось тяжелое, прерывистое дыхание. Затем раздался слабый, осипший и бесконечно жалкий голос:

— Уэйд?..

Это был Колби.

Я молчал, продолжая держать телефон у уха.

— Уэйд, пожалуйста… не вешай трубку, — парень шмыгнул носом. На заднем плане слышался шум проезжающих по мокрому снегу грузовиков и завывание ветра. — Расс… Расс вчера напился со своими дружками с пилорамы. Они орали до четырех утра. Он забрал у меня последние двадцать долларов, которые мне бабушка прислала на день рождения, сказал, что это за аренду раскладушки… Пейдж плачет третьи сутки, ее выгнали из студии, потому что никто не внес платеж, а тренер сказала, что безответственные люди не имеют права представлять школу…

Голос парня сорвался в настоящие, неподдельные рыдания — слезы семнадцатилетнего пацана, который впервые в жизни столкнулся с абсолютной, безжалостной взрослой безнадежностью.

— Уэйд… мы замерзли. Мы стоим у заправки на выезде из города. У нас нет денег даже на автобус. Расс сказал, чтобы мы шли работать грузчиками на склад, если хотим жрать… Уэйд, забери нас. Пожалуйста. Я помою все полы в доме. Я вычищу гараж до блеска. Я буду делать все, что ты скажешь… Только забери нас отсюда…

Я подошел к окну мастерской. Крупные снежинки плавно кружились в воздухе, оседая на ветках старого клена.

— Колби, — произнес я негромко.

— Да?.. Да, Уэйд, я слушаю!

— Помнишь, что я сказал тебе, когда заставлял учить мой номер наизусть?

В трубке повисла тишина на пару секунд, нарушаемая лишь всхлипами: — Ты сказал… “Однажды твой телефон сдохнет, и я хочу, чтобы ты знал, кому позвонить”.

— Верно, — сказал я. — Но я учил тебя этому не для того, чтобы быть твоей бесплатной службой спасения, когда твои собственные подлости вылезут тебе боком.

— Уэйд…

— Твоя мать знает, где вы находитесь?

— Нет… я боюсь ей звонить. Она сказала в полиции, что не пустит нас на порог, пока суд не вынесет решение по делу об Айви…

— И она абсолютно права, — твердо отчеканил я. — Айви две недели вздрагивала от каждого щелчка входной двери, Колби. Восемьдесят долларов, которые вы с сестрой взяли за то, чтобы оставить ее на морозе, лежали на комоде, когда вы уезжали. Вы не просто нарушили правила дома. Вы растоптали человеческое доверие. А доверие, парень, не восстанавливается звонком из уличного автомата, когда у тебя закончились теплые вещи.

— Значит… ты не приедешь? — в его голосе прозвучала такая бездна отчаяния, какую он, вероятно, не испытывал никогда в своей сытой, комфортной жизни под моим крылом.

— Я позвоню окружному социальному куратору, миссис Брукс, — ответил я, глядя на падающий снег. — Она приедет на заправку через пятнадцать минут на служебной машине. Вас отвезут в центр временного размещения при молодежном христианском союзе в Оберне. Там тепло, есть горячая еда и чистые постели. Вы останетесь там до конца судебного разбирательства. В понедельник начнутся ваши обязательные общественные работы: будете чистить снег у городского дома престарелых и помогать в благотворительной столовой.

— А потом?.. — прошептал Колби. — Что будет потом?

— А потом вы научитесь быть людьми, — спокойно ответил я. — Не избалованными манипуляторами, торгующими чужими жизнями ради карманных денег, а взрослыми, отвечающими за каждый свой шаг. И только когда вы поймете, чего стоили слезы маленькой девочки на холодном крыльце… возможно, ваша мать разрешит вам переступить порог нашего двора. Но не раньше.

Я сделал паузу, слушая, как он судорожно дышит в трубку.

— Береги сестру, Колби. Теперь ты за нее отвечаешь. По-настоящему.

Я нажал кнопку отбоя.

В мастерской снова стало тихо. Обогреватель мерно гудел, разгоняя тепло по углам просторного класса, где пахло свежей сосновой стружкой, машинным маслом и честным трудом.

Я выключил свет, запер железную дверь на два оборота ключа и вышел на заснеженное школьное крыльцо. Морозный воздух обжег легкие, принося удивительное, чистое ощущение завершенности.

Урок был окончен. И этот урок они запомнят на всю оставшуюся жизнь.

Leave a Reply