Часть 2: Истинная цена династии и право на любовь

В огромной гостиной особняка в Коконат-Гроув воцарилась удушливая, почти осязаемая тишина. Казалось, даже тропический бриз, колыхавший тяжелые шелковые шторы у панорамных окон, выходящих на залив Бискейн, замер в предчувствии катастрофы. Мои вооруженные люди, стоявшие у арочных проходов, застыли по стойке смирно, не издавая ни звука. Они знали каждое выражение моего лица, но сейчас в моих глазах не было даже привычного гнева. Там плескалась мертвая, арктическая пустота — самое опасное состояние Марко Моретти.

Ноа всхлипывал, уткнувшись мокрым лицом в изгиб моей шеи. Его крошечные пальчики судорожно сжимали лацкан моего дорогого льняного пиджака, как будто я был единственной соломинкой, способной спасти его от рушащегося мира. Каждая его слезинка падала мне на кожу, словно капля расплавленного свинца.

— Папочка… Мама Грейс больно… — не переставая, лепетал мой сын, и его голосочек резал тишину сильнее любого лезвия.

Я медленно перевел взгляд на Грейс. Она стояла у мраморного камина, не опуская подбородка, хотя левая сторона ее бледного лица уже наливалась багровой, пульсирующей краснотой. На тонкой коже явственно проступал багровый след от тяжелого помолвочного кольца с трехкаратным бриллиантом «Тиффани», которое я сам надел на палец Ванессы четыре месяца назад под давлением совета директоров и собственной матери. В глазах Грейс не было злобы. Там не было даже страха за себя. В ее глубоких карих глазах застыла лишь невыносимая материнская боль за трехлетнего мальчика, на глазах которого только что разыгралось это безобразие.

Ванесса Харт сделала неловкий шаг назад, ее туфли на шпильках от «Лабутен» сухо щелкнули по полированному итальянскому паркету. Вся ее светская спесь, лоск наследницы старейшей семьи банкиров Майами и надменное выражение лица осыпались за долю секунды. Она задыхалась, судорожно теребя ремешок клатча.

— Марко… послушай меня, — ее голос сорвался на визг, выдавая накатившую истерику. — Ты должен понять! Это ради нас! Ради твоего будущего статуса! Я приехала сюда, чтобы обсудить детали благотворительного бала губернаторской кампании, а застала эту… эту прислугу! Она сидела на ковре в твоем кабинете, примеряя на твоего ребенка фамильные часы Моретти! А когда я сделала ей замечание, когда я напомнила ей о ее месте, она посмела заявить, что только Ноа решает, что ему делать! Она манипулирует мальчиком! Она пытается вытеснить меня из его жизни! Она заставляет его называть себя матерью!

— Она ни слова не сказала, Ванесса, — раздался мой голос.

Он прозвучал негромко, ровно, без единой хрипоты, но Ванесса вздрогнула так, словно я ударил ее хлыстом.

— Я стоял в тени галереи ровно шесть минут, — продолжил я, медленно покачивая Ноа на руках и поглаживая его вздрагивающую спину. — Я слышал каждое слово, которое ты произнесла с той секунды, как переступила порог этого крыла. Ты вошла сюда не для обсуждения бала. Ты пришла сюда, чтобы уничтожить женщину, которая спасла моего сына от смерти от тоски. Ты назвала ее шлюхой на содержании. Ты сказала, что вышвырнешь ее на улицу без рекомендаций, как только закончится свадебная церемония в соборе. А когда Ноа попытался загородить ее своим телом, ты замахнулась на него.

Глаза Ванессы расширились от ужаса. Она побледнела так резко, что густая пудра на ее щеках легла серыми разводами.

— Нет… нет, Марко, я не хотела трогать Ноа! Я просто отстранила его! Эта девка бросилась наперерез…

— И приняла твой удар на себя, — закончил я.

Я повернул голову к широкой лестнице из белого каррарского мрамора.

Там, опершись сухощавой рукой с безупречным маникюром о кованые перила, неподвижно стояла Маргарет Моретти. Вдове дона Карло Моретти было шестьдесят пять, и ее авторитет в криминальных и финансовых кругах восточного побережья не уступал моему. Всю жизнь она верила лишь в две вещи: чистоту крови и незыблемость династических союзов. Именно она устроила мой союз с дочерью сенатора Харта. Именно она последние два года холодно игнорировала присутствие Грейс в доме, называя ее «временным персоналом с улицы».

— Мама, — позвал я.

Маргарет не вздрогнула. Она медленно спустилась на три ступени вниз, ее шелковое платье цвета индиго мягко зашуршало. Ее холодный, аристократический взгляд скользнул по заплаканному Ноа, затем по багровой щеке Грейс и, наконец, остановился на мне.

— Ты теряешь хватку, Марко, — произнесла она с абсолютным, несокрушимым спокойствием, в котором звенел вековой лед. — Твой отец никогда не допустил бы подобного позора под крышей своего дома. Ты позволяешь наемной девице из бедного квартала управлять твоими эмоциями и разрушать стратегический альянс, который строился три года. Семья Харт контролирует три ключевых терминала в порту Майами. Их влияние гарантирует нам неприкосновенность от федералов на ближайшие десять лет. А ты готов разрушить империю Моретти из-за истерики прислуги?

— Прислуги? — переспросил я, и в моем горле заклокотал темный, опасный смех.

Я бережно подошел к Грейс. Она подняла на меня глаза, полные тревоги. Даже сейчас, с горящим следом от пощечины на лице, она шепнула мне одними губами: «Не надо, Марко. Пожалуйста. Ради Ноа. Не делай того, о чем пожалеешь».

Какая же она была слепая. Она до сих пор думала, что я могу пожалеть о том, что защищу ее.

Я передал Ноа в ее руки. Малыш тут же обвил ее шею ручками, спрятав нос в ее мягких светлых волосах, пахнувших лавандой и детским мылом. Грейс инстинктивно прижала его к груди, покачивая, и ее плечи опустились — материнский инстинкт в ней был сильнее любой физической боли. Мой сын не издал больше ни звука. В ее руках он был дома. В ее руках он был в безопасности.

Я повернулся лицом к Ванессе и матери.

Моя рука медленно поднялась к левому лацкану. Пальцы нащупали тяжелую платиновую булавку с семейным гербом — соколом, сжимающим лавровый венец. Я расстегнул ее и спрятал в карман. Затем я подошел к Ванессе.

Она отпрянула, прижав руки к горлу, словно ожидая физической расправы:

— Марко, не трогай меня! Мой отец…

— Твой отец — старый коррумпированный политик, который держится на плаву только потому, что мои деньги оплачивают его избирательные кампании и затыкают рты прокурорам, — ровно произнес я. — Сними кольцо.

Ванесса остолбенела.

— Что?..

— Ты оглохла? — в моем голосе впервые прорезался глухой рокот, от которого дрожали стекла в доках. — Сними кольцо Моретти. Прямо сейчас. Сама. Пока мои люди не срезали его вместе с твоим наманикюренным пальцем.

— Марко! — властно повысила голос мать, сбегая с последних ступеней лестницы. — Прекрати это безумие! Ты не посмеешь разорвать помолвку! Я дала слово сенатору! Этот брак одобрен семьей!

Я даже не повернул головы в сторону матери. Я продолжал смотреть прямо в расширенные от ужаса зрачки Ванессы.

Дрожащими, вспотевшими пальцами она судорожно стянула платиновый ободок с крупным сверкающим камнем. Он соскользнул и со звоном упал на мраморный пол, покатившись к моим начищенным оксфордам.

Я наступил на него тяжелой подошвой. Раздался хруст — не металла, но хруст иллюзий, на которых строилась эта фальшивая сделка.

— Лукас, — позвал я.

Из тени арочного входа мгновенно выступил начальник моей личной охраны — двухметровый ветеран с пустыми глазами и шрамом через всю щеку.

— Слушаю, дон Марко.

— Проводи мисс Харт за ворота поместья. Ее машина у парадного входа. Если через десять минут она или хоть один человек из ее окружения окажется ближе, чем на милю к моим землям — стреляйте без предупреждения. Завтра утром передай финансовому отделу: все транши в фонды ее отца заморозить. Все контракты по терминалу «Б» аннулировать. Если сенатор захочет объяснений, пусть придет ко мне лично. Я покажу ему запись с камер видеонаблюдения гостиной. Посмотрим, как его избиратели оценят то, как его дочь бьет сирот и женщин.

— Марко, ты чудовище! Ты пожалеешь об этом! Ты еще приползешь к нам на коленях! — забилась в истерике Ванесса, пока железные руки двух моих телохранителей вежливо, но непреклонно разворачивали ее к выходу. Ее крики эхом разносились по коридорам, пока тяжелые дубовые двери парадного входа не захлопнулись с глухим грохотом.

В гостиной снова стало тихо.

Остались только мы четверо. И Маргарет Моретти, чье лицо застыло в ледяной маске высокородного гнева.

— Ты уничтожил годы работы, сын, — холодно заговорила мать, скрестив тонкие руки на груди. — Ты предал память своего отца. Ты разменял власть, безопасность и уважение всего синдиката на… на эту беспризорницу. Ты думаешь, совет кланов простит тебе эту выходку? Они решат, что дон сошел с ума от похоти к няньке своего сына.

Я подошел к матери вплотную. В детстве я боялся этого ее взгляда — взгляда женщины, для которой люди были лишь пешками на шахматной доске семейных амбиций. Мой отец умер от пули в спину, защищая те самые портовые терминалы, о которых она так пеклась. Он умер в луже собственной крови, оставив после себя миллионы долларов, десятки врагов и пустой, холодный склеп вместо дома.

— Отец умер один, мама, — тихо произнес я, глядя ей в глаза сверху вниз. — На заднем сиденье лимузина, сжимая в руке телефон с котировками акций. Рядом с ним не было тебя. Рядом с ним не было никого, кроме испуганного водителя. Ты хочешь такой же судьбы для меня? Ты хотела такой же судьбы для моего сына?

Маргарет поджала тонкие губы:

— Это плата за величие, Марко. Мы Моретти. Мы не имеем права на слабость.

— Любовь — это не слабость, мама. Слабость — это жить в страхе перед тем, что скажут другие шакалы, и спать с женщиной, которая готова ударить трехлетнего ребенка ради утверждения своей власти.

Я медленно достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо пожелтевший листок бумаги — то самое письмо, которое Клэр написала за два часа до того, как ее сердце остановилось в родильном отделении. Я хранил его у самого сердца тысячу дней. Я никогда никому его не показывал.

Я протянул его матери.

— Прочти.

Маргарет поколебалась секунду, затем взяла листок своими сухими, унизанными рубинами пальцами. Ее глаза пробежали по неровным строчкам, написанным слабеющей рукой моей покойной жены.

«Если другая женщина когда-нибудь полюбит нашего мальчика настолько, что он почувствует себя в безопасности, не наказывай ни одного из них только за то, что мне пришлось уйти первой».

Листок дрогнул в пальцах старой львицы. На мгновение — всего на одну долю секунды — ее железная маска дала трещину. В уголках ее глаз блеснула непривычная, давно забытая влага. Она слишком хорошо помнила Клэр. Она помнила ту чистую, искреннюю девочку, которую сама когда-то безуспешно пыталась сломать и подчинить законам криминального мира.

— Клэр знала то, чего ты не поймешь никогда, — мой голос звучал мягко, но в нем была сила океанского прилива. — Ты думаешь, я выбрал Грейс сегодня? Нет, мама. Мой сын выбрал ее два года назад, когда впервые перестал плакать от горя в ее руках. А Клэр благословила этот выбор еще до того, как сделала свой последний вдох.

Маргарет медленно сложила листок обратно по линиям сгиба и вернула его мне. Ее спина снова выпрямилась, но в ее глазах больше не было прежнего презрения. Там была капитуляция — горькая, гордая, но неизбежная капитуляция перед силой, которую нельзя купить ни за какие деньги клана.

— Совет директоров будет требовать созыва консилиума, — глухо произнесла она, отводя взгляд.

— Пусть требуют, — отрезал я. — Я дон этой семьи. Тот, кто усомнится в моем решении относительно того, кто станет хозяйкой этого дома, закончит свои дни в заливе вместе с крабами. Ты знаешь это лучше них. А теперь, мама… оставь нас. Твой самолет в Палм-Бич готов. Тебе пора отдохнуть.

Маргарет задержала на мне долгий, нечитаемый взгляд. Затем она медленно повернулась к Грейс. Пожилая патриарх семьи Моретти замерла перед простой девушкой в скромном темно-синем платье, прижимавшей к груди спящего наследника криминальной империи.

— У него сложный характер, девочка, — тихо, почти неслышно обронила Маргарет. — Такой же упрямый и безжалостный, как у его отца. Береги его… если сможешь.

Не дожидаясь ответа, старая донья развернулась и медленной, царственной походкой направилась к боковому выходу, где ее уже ждала машина. Двери за ней закрылись беззвучно.

Охрана по моему неслышному знаку покинула зал. Огромная гостиная погрузилась в полумрак. Горели лишь настенные бра из бронзы, отбрасывая мягкие золотистые тени на картины старых мастеров и полированное дерево мебели.

Я подошел к Грейс.

Она стояла неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Ноа. Мальчик наконец успокоился; его ровное, теплое дыхание щекотало ей шею, а маленькие пухлые пальчики крепко держали прядь ее волос.

Я протянул руку. Мои пальцы — пальцы человека, отдававшего приказы об устранении конкурентов и подписавшего сотни смертных приговоров — коснулись ее пылающей щеки. Мое прикосновение было невесомым, бережным, словно я прикасался к тончайшему крылу бабочки.

Грейс тихонько вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Напротив, она прикрыла глаза и на мгновение прижалась лицом к моей открытой ладони.

— Тебе больно? — хрипло спросил я. Мое сердце колотилось так сильно, словно я снова был тем двадцатилетним юношей, впервые увидевшим смерть.

— Больше нет, — прошептала она, поднимая на меня ясные, темные глаза, в которых блестели невыплаканные слезы. — Марко… зачем ты это сделал? Ты разрушил свой союз. Ты начал войну с сенатором. Твоя мать… они же возненавидят тебя.

— Пусть ненавидят весь мир, — я сделал шаг вперед, сокращая последнее расстояние между нами. Моя вторая рука легла ей на талию, прижимая ее вместе с моим спящим сыном к своей груди. — Ты слышала, что я сказал Ванессе? Ты слышала каждое слово?

Она опустила ресницы, ее щеки залил новый, теперь уже совсем другой румянец:

— Слышала. Но я думала… ты просто защищал нас. Защищал честь семьи.

— К черту семью, если в ней нет тебя, Грейс, — выдохнул я ей в самые губы. — Два года я смотрел, как ты оживляешь эти мертвые стены. Два года я сходил с ума от одного звука твоих шагов по лестнице по утрам. Я внушал себе, что нанимаю лучшую няню, что плачу за заботу о ребенке, что деловой расчет превыше всего. Но сегодня… когда эта дрянь подняла на тебя руку, я понял одну простую вещь. Если хоть один волос упадет с твоей головы, мне не нужна эта империя. Мне не нужен этот город. Мне ничего не нужно, кроме тебя и Ноа.

Слеза скатилась по ее ресницам, упав мне на ладонь.

— Марко… я ведь простая девушка. У меня нет громкой фамилии, нет трастовых фондов, нет связей. Я не умею вести светские беседы с губернаторами и не знаю, какой вилкой едят омаров на приемах.

— Ты умеешь главное, — я наклонился и нежно, целомудренно поцеловал ее в неповрежденную щеку, чувствуя, как она тает в моих руках. — Ты умеешь любить моего сына. И ты научила любить меня. Всему остальному этот город научится у тебя сам. Они склонят головы перед тобой, Грейс. Не потому, что испугаются моих пистолетов. А потому, что увидят рядом со мной настоящую королеву.

Ноа во сне пошевелился, сладко зевнул и, не открывая глаз, переложил голову с ее плеча на мое, соединяя нас в одно неразрывное кольцо.

— Папа… мама Грейс… не уходи… — пробормотал малыш сквозь сон.

— Мы здесь, маленький, — прошептала Грейс, и впервые в ее голосе не было сомнений или попыток исправить ребенка. Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел то, чего искал всю свою сознательную жизнь: безусловную верность, покой и дом. — Мы никуда не уйдем.

Я взял ее за руку, переплетая свои огрубевшие, мозолистые пальцы с ее тонкими и теплыми.

За окнами особняка шумел ночной Майами. Впереди были тяжелые переговоры с кланами, ярость отвергнутого сенатора Харта, судебные иски и неизбежная перекройка сфер влияния в заливе. Завтра начнется война за передел власти. Но сейчас, глядя на двух самых дорогих людей во вселенной, мирно спящих в полумраке моей гостиной, я впервые за тридцать восемь лет не чувствовал страха.

У мафии Майами по-прежнему был самый безжалостный босс. Но у этого босса наконец-то появилось то, ради чего стоило не просто убивать, но жить и побеждать — его настоящая семья.

Leave a Reply