Воздух в полутемном коридоре второго этажа сгустился настолько, что каждый вдох давался с трудом, словно в легкие заливали жидкий свинец. Ладонь Луки, прижатая к шероховатой штукатурке в паре дюймов от моего виска, была горячей, а пальцы слегка подрагивали от колоссального внутреннего напряжения. От него пахло горьким кедром, оружейным маслом, антисептиком и ночной прохладой.

Я стояла, вжавшись спиной в стену, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь тонкую хлопковую ткань моей форменной блузки. Мое сердце колотилось с такой оглушительной силой, что мне казалось, этот глухой стук отдается эхом по всей галерее особняка.
— Лука… — выдохнула я, и мое собственное дыхание коснулось линии его гладко выбритой челюсти. — Прости. Я просто… я увидела квитанцию на кухонном столе. Клиника матери. Мои счета за свет и аренду. Ты закрыл все мои долги до последнего цента. Никто и никогда не делал для меня ничего подобного. Я потеряла контроль.
Он не убрал руку. Напротив, он подался вперед еще на долю дюйма, заставляя меня запрокинуть голову, чтобы не потерять из виду его глаза. В этих темных зрачках больше не было той привычной ледяной отстраненности, которой он отгораживался от мира последние четыре дня. Там бушевала не ярость — там металось нечто куда более опасное, первобытное и растерянное.
— Ты не понимаешь, Елена, — его голос понизился до глухого, вибрирующего шепота, опалившего мои губы. — В этом доме никто не прикасается ко мне без оружия или без приказа о капитуляции. В моем мире прикосновение означает либо попытку вонзить нож под ребра, либо поцелуй Иуды перед предательством. За последние восемь лет ко мне ни разу не прикасались просто так. Без корысти. Без скрытого мотива. Без страха.
— Я не боюсь тебя, — повторила я упрямо, хотя дрожь в коленях предательски опровергала мои слова. — Я видела монстров в костюмах из социальных служб, которые отключали дыхательные аппараты моей матери за пятидневную просрочку платежа. Я видела ростовщиков, обещавших переломать мне пальцы, если я не найду две тысячи долларов к утру. Ты не монстр, Лука. Ты спас меня.
— Я глава одного из самых жестоких криминальных синдикатов этого города, — жестко отрезал он, и желваки на его щеках натянулись канатами. — Мои руки по локоть в чужой крови. Люди крестятся, когда мой кортеж проезжает по Пятой авеню. А ты… ты стоишь в трех дюймах от меня, пропахшая ромашковым чаем и стиральным порошком, и целуешь меня в щеку, словно я вернувшийся с работы клерк. Ты играешь с огнем, девочка. И если ты не отойдешь прямо сейчас, я не смогу гарантировать, что этот огонь не сожжет тебя дотла.
Он не успел договорить.
Где-то внизу, в глубине парадного холла, раздался глухой, короткий хлопок, за которым последовал звон разбитого стекла. Это не было похоже на упавший поднос или неосторожное движение горничной. Звук был сухим, хлестким — выстрел из пистолета с глушителем.

Тело Луки мгновенно преобразилось. Вся чувственная напряженность, вся растерянность испарились за долю секунды. Словно включился отточенный годами смертоносный рефлекс: он резко развернулся, закрывая меня своей широкой спиной, и одновременно правой рукой выхватил из наплечной кобуры под рубашкой тяжелый вороненый пистолет.
— В мою комнату. Немедленно, — скомандовал он тихо и четко, без единой панической ноты. — Запри дверь изнутри и не выходи, что бы ты ни услышала.
— Лука, твоя рука… — попыталась возразить я, глядя, как на его левом предплечье под белой тканью рубашки уже расплывается свежее алое пятно: резкое движение сорвало только что наложенные швы.
— В комнату! — рявкнул он, толкая меня назад.
Но было поздно.
Снизу, по широкой мраморной лестнице, ведущей в галерею, послышались торопливые, тяжелые шаги тактической обуви. В ночном воздухе раздался сухой треск автоматической очереди. Пули прошили гипсокартон стены в трех футах над нашими головами, осыпав нас белой известковой пылью.
Лука среагировал мгновенно: перехватив меня за талию, он буквально швырнул меня на ковер за массивный дубовый постамент с мраморным бюстом, одновременно открыв ответный огонь. Два точных, оглушительных выстрела разорвали тишину коридора. На лестнице послышался короткий крик и звук падающего тела, покатившегося вниз по ступеням.
— Сколько их? — крикнул Лука в темноту лестничного пролета.
Из полумрака нижнего этажа раздался знакомый, холодный голос:
— Достаточно, чтобы закончить то, что не удалось сделать на прошлой неделе в доках, дон Росси.
Маркус.
Управляющий особняком. Человек в безупречном графитовом костюме, который четыре дня назад отбирал мой телефон и читал мне правила дома. Человек, которому безоговорочно доверяли все посты охраны на периметре.
— Ты продался клану Моретти, Маркус? — не повышая голоса, спросил Лука, плавно меняя магазин в пистолете одной рукой, пока вторая висела почти плетью, залитая кровью.
— Моретти платят тем, кто смотрит в будущее, Лука, — донесся насмешливый ответ снизу. — Ты стал слаб после смерти отца. Ты закрываешь бордели, ты отказываешься торговать опиатами через порты, ты держишь в доме сопливых девчонок с улицы и платишь за их больных матерей. Семье нужен волк, а не кающийся грешник. Твоя охрана на внешнем кольце уже спит вечным сном. Сдайся, и я обещаю, что смерть будет быстрой.
— Ты забыл одну деталь, Маркус, — произнес Лука, и на его бледных губах проступила страшная, хищная усмешка. — Я никогда не нанимал волков. Я их дрессировал.
Он нажал ногой на потайную панель в плинтусе за постаментом.
Где-то в стенах особняка сработали мощные электромагнитные реле. В ту же секунду верхний свет в коридоре полностью погас, погрузив галерею в кромешную тьму, а снизу, из подвальных помещений, послышался грохот тяжелых дверей и лай боевых псов. Резервная группа охраны, о которой предатели не знали, вошла в дом через подземный туннель.
Внизу начался ад. Автоматные очереди слились в непрерывный гул, крики, ругательства и звон бьющегося хрусталя венецианских люстр наполнили первый этаж.
Лука тяжело опустился на колени рядом со мной за постаментом. Его дыхание было прерывистым, лицо стало мертвенно-бледным. Кровь толчками вытекала из разорванной раны на руке, пропитывая рукав и капая прямо на полированный мрамор.
— Лука! — я подползла к нему, срывая с шеи тонкий шерстяной шарф, который накинула перед тем, как выйти в коридор. — Ты истекаешь кровью! Артерия цела, но глубокая вена открылась!
— Уходи через пожарный выход в конце восточного крыла… — прохрипел он, пытаясь оттолкнуть меня здоровой рукой. — Ключ в моем кармане… Беги, Елена.
— Замолчи! — закричала я шепотом, не обращая внимания на грохот боя под нами. Мои пальцы действовали уверенно и жестко, вспоминая годы ухода за матерью после тяжелых кровотечений. — Я не оставлю тебя здесь умирать из-за твоего проклятого упрямства!
Я зубами разорвала шарф пополам, сделав плотный жгут, наложила его выше локтя и с силой затянула, используя рукоять его запасного магазина как рычаг. Лука зашипел сквозь сжатые зубы, его лоб покрылся крупными каплями пота, но кровотечение заметно замедлилось.
В этот момент шаги на лестнице возобновились. Одиночные, медленные, крадущиеся.
Один из нападавших прорвался наверх.
В лунном свете, пробивавшемся сквозь арочные окна, блеснул длинный ствол тактического дробовика. Наемник в балаклаве медленно двигался вдоль стены, целясь прямо в угол, где мы прятались.
Лука попытался поднять пистолет, но его пальцы ослабли от потери крови, и оружие предательски стукнуло о паркет.
Наемник услышал звук. Он резко повернулся и вскинул дробовик.
У меня не было времени думать. Вся моя прошлая жизнь, полное страха и унижений существование, в котором я вечно была жертвой, смелось в единый миг. Я увидела на полу тяжелый бронзовый подсвечник, сбитый пулей со стены.
Схватив его обеими руками, я с диким криком выскочила из-за укрытия и изо всех сил швырнула массивный кусок металла прямо в лицо нападавшему.

Удар пришелся точно в переносицу. Наемник дернулся назад, его выстрел ушел в потолок, вырвав кусок лепнины. За эту выигранную секунду Лука перекатился на спину, подхватил левой рукой упавший пистолет и нажал на спуск.
Два выстрела в грудь. Тело врага рухнуло на мраморный пол коридора, заливая белые плиты темной, густой кровью.
Внизу звуки перестрелки начали стихать. Послышались властные команды на итальянском, тяжелые шаги армейских ботинок и короткие контрольные выстрелы. Бунт был подавлен.
Лука откинул голову на стену, тяжело дыша. Его пистолет со стуком выпал из ослабевших пальцев. В полумраке его глаза нашли меня — стоящую на коленях посреди гильз, побелки и крови, с перепачканными руками и растрепанными волосами.
— Сумасшедшая… — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на благоговение. — Абсолютно сумасшедшая девчонка.
— Какая есть, — выдохнула я, опускаясь рядом с ним и снова прижимая край повязки к его ране. Мои руки наконец затряслись от запоздалого шока. — Ты обещал удвоить жалование за вредность. Считай, что ты мне должен.
На его бледных, искусанных губах появилась настоящая, открытая улыбка — слабая, но невероятно светлая, преобразившая его суровое лицо.
— Я должен тебе гораздо больше, Елена.
Через три минуты на второй этаж взбежали бойцы личной гвардии Росси во главе с заместителем начальника безопасности, молодым сицилийцем по имени Маттео. Увидев распростертого на полу наемника, связанного жгутом дона и меня, зажимающую рану своего босса, бойцы застыли в немом изумлении.
— Маркус взят живым в гараже, дон Лука, — четко доложил Маттео, опуская автомат стволом в пол. — Врача уже везут сюда на вертолете.
— Маркуса в подвал, — с ледяным спокойствием приказал Лука, позволяя своим людям осторожно поднять себя на ноги. — Я спущусь к нему, как только закончат операцию. И позаботьтесь о мисс Картер. Если хоть один волос упадет с ее головы, каждый из вас ответит передо мной лично.
Его перенесли в спальню. Через сорок минут вертолет доставил личного хирурга семьи Росси. Меня не пустили в операционную, но выделили одну из гостевых комнат на третьем этаже, приставив двух вооруженных охранников у дверей — теперь уже не как конвоиров, а как почетный караул.
Я приняла горячий душ, смывая с кожи копоть пороха, известку и чужую кровь. Мои руки всё еще дрожали, когда я надела чистое серое платье, заботливо принесенное пожилой экономкой, миссис Феррарой. Старая женщина смотрела на меня совсем иначе, чем в день собеседования — в ее глазах читалось почти благоговейное уважение.
— Вы спасли ему жизнь, дитя мое, — тихо сказала она, подавая мне чашку горячего чая с медом. — И не только сегодня ночью. За эти четыре дня в его глазах впервые за пять лет появился свет.
К утру буря окончательно улеглась.
В девять часов утра Маттео постучал в мою дверь и пригласил меня спуститься в кабинет дона Росси на первом этаже.
Когда я вошла, комната была залита холодным осенним солнцем. Осколки стекол и следы пуль в коридорах уже были тщательно убраны, словно ночной бой был всего лишь дурным сном. Лишь свежие заплаты на штукатурке и тяжелый запах свежей краски напоминали о случившемся.
Лука сидел за массивным столом из красного дерева. Его левая рука была аккуратно зафиксирована медицинской косынкой на перевязи, под свежей шелковой рубашкой темнел плотный бандаж. Перед ним лежала та самая папка с моими документами, которую я видела в первый день.
Увидев меня, он поднялся на ноги. Жест уважения, который он, как я понимала, редко оказывал даже главам конкурирующих семей.
— Садись, Елена, — произнес он мягко.
Я опустилась в глубокое кожаное кресло напротив него.
— Как рука? — спросила я, разглядывая его бледное, но собранное лицо.
— Врач сказал, что если бы не твой жгут, к моменту прибытия вертолета оперировать было бы уже некого, — ответил он, садясь обратно. — Но я позвал тебя не для того, чтобы благодарить. Точнее, не только для этого.
Он пододвинул ко мне плотный конверт из кремовой бумаги с золотым тиснением.
— Здесь новый паспорт на твое имя, документы на двухэтажный дом в Чарльстоне — прямо по соседству с твоей подругой Сарой, и банковская карта с суммой, которой тебе хватит на безбедную жизнь до глубокой старости. Твоя мать… я распорядился перевести ее в закрытый реабилитационный центр в Швейцарии. Лучшие пульмонологи Европы уже ждут ее медицинскую карту. Все расходы оплачены вперед на пять лет.
Мое дыхание перехватило. Я смотрела на конверт, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый, горячий ком.
— Ты… ты высылаешь меня? — мой голос предательски дрогнул. — Потому что я нарушила правила? Потому что перешла черту?
Лука долго молчал, глядя в окно, где холодный ветер гнал пожелтевшие листья по безупречному газону поместья. В его профиле читалась невыносимая внутренняя борьба.

— Я делаю это, потому что рядом со мной ты всегда будешь мишенью, — глухо произнес он. — Маркус был лишь первой ласточкой. Война за контроль над портами только начинается. Вчера ночью ты чуть не погибла. Ты заслуживаешь нормальной жизни, Елена. Без пистолетов под подушкой, без крови на мраморе, без страха проснуться от взрыва машины. Я отдаю тебе твою свободу.
Я посмотрела на конверт, в котором лежало всё, о чем я мечтала долгие годы нищеты: безопасность, достаток, здоровье матери, покой. Но затем я вспомнила его глаза в темном коридоре. Вспомнила его руку, прижатую к стене, и ту отчаянную, немую мольбу о простом человеческом тепле, которую он так старательно прятал за броней безжалостного босса мафии.
Я медленно протянула руку, взяла конверт со стола… и пододвинула его обратно к нему.
Лука нахмурился, его брови сошлись на переносице:
— Что это значит?
— Медицинскую программу для мамы я приму, — твердо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я не настолько гордая, чтобы рисковать ее жизнью. Но Чарльстон… и дом… оставь себе.
— Ты с ума сошла? — в его голосе прорезались знакомые властные нотки. — Ты видела, что произошло здесь ночью! Ты видела, как умирают люди!
— Я видела, как ты закрыл меня своим телом, когда в тебя летели пули, — я поднялась с кресла, подошла к его столу и положила ладони на полированное дерево, наклоняясь вперед. — Ты сказал, что рядом с тобой опасно. Но за все двадцать четыре года моей жизни самое безопасное место, в котором я когда-либо находилась — это пространство за твоей спиной в том темном коридоре.
Лука замер. Его темные глаза неотрывно следили за моим лицом, пытаясь найти хоть каплю фальши, сомнения или страха.
— Я не вернусь к прежней жизни, Лука, — продолжила я тише, но с несокрушимой уверенностью. — Я больше не та испуганная девочка, которая считала центы на хлеб и вздрагивала от телефонных звонков. Я сделала свой выбор вчера ночью, когда не побежала к пожарному выходу. Я осталась.
Он медленно встал из-за стола. Обойдя его, он остановился в шаге от меня. Его здоровая правая рука поднялась, и его пальцы — осторожно, словно боясь обжечься — коснулись моей щеки. Прикосновение было теплым, бережным, лишенным всякой мафиозной спеси.
— Ты понимаешь, что если останешься, дороги назад больше не будет? — прошептал он, и его пальцы заскользили по моим волосам. — Семья Росси не отпускает тех, кого впустила в свое сердце. Ты станешь частью этого мира. Моей частью.
— Я знаю, — ответила я, не отводя взгляда.
— И ты всё еще не боишься меня?
Я слабо улыбнулась, сделала шаг вперед, сокращая последнее разделявшее нас расстояние, и положила ладонь на его широкую грудь, чувствуя сильный, ровный, уверенный стук его сердца:
— Ни единой секунды, дон Росси.
Лука притянул меня к себе здоровой рукой, и когда его губы коснулись моих — властно, жадно, но с бесконечной, выстраданной нежностью, — я поняла, что черта, которую я перешла четыре дня назад, исчезла навсегда. На ее месте выросла несокрушимая стена нашей общей крепости. Кровь на мраморном полу особняка смыли утренние дожди, но в этих холодных каменных стенах наконец забилась настоящая жизнь, которую уже не сможет отнять ни один враг на земле.