Солнце только начинало подниматься над великолепными воротами поместья, когда я вышел из темной кладовой, где заснула Гвен, измученная болью и вчерашними признаниями. Пока Маргарет и Пейдж спали на втором этаже в роскошных комнатах, оплаченных потом и кровью за годы службы за границей, я принял окончательное решение. Холодный, расчетливый гнів военнослужащего сменился железной решимостью. Этот фарс должен был прекратиться раз и навсегда.

Ровно в девять утра я собрал мать и сестру в гостиной. Они спустились вниз, сияя в шелковых нарядах и вовсю обсуждая, как потратить мои будущие выплаты. Маргарет посмотрела на меня с самодовольной улыбкой: «Ну что, сынок, когда поступят деньги?

Пейдж давно мечтает о новой машине». Я стоял неподвижно, глядя на них ледяным взглядом, от которого их улыбки быстро увяли. «Деньги не достанутся вам ни цента», — тихо, но твердо произнес я, бросив на стол пачку банковских переводов и медицинских справок, спрятанных Гвен. «Пока вы купались в роскоши, моя жена умирала от рака, вымаливая у вас триста долларов на обследование, а вы называли ее симулянткой!»
Лицо Маргарет мгновенно побелело. Пейдж попыталась возразить, но мой взгляд заставил ее замолчать.

Я потребовал, чтобы они собрали свои вещи и освободили дом до наступления темноты, пригрозив полным прекращением любой финансовой поддержки. Следующие дни были полностью посвящены Гвен.

Я перевез ее в лучшую клинику, лично контролируя каждый этап лечения и окружая заботой, которой она была лишена все эти годы. Сидя у ее больничной койки ночами, я держал ее за руку и повторял, что теперь мы справимся со всем вдвоем. Мы продали ненужную роскошь, разорвали токсичные связи, и в глазах моей жены впервые за долгое время вновь загорелся свет надежды.