
Такси наконец остановилось у нашего дома в Уэстпорте. Дорога показалась мне бесконечной, руки слегка дрожали от тяжести маленькой Мэйв, укутанной в синее одеяльце. В моем кармане телефон по-прежнему показывал семнадцать пропущенных вызовов — и ни единого слова от Томаса. На сердце скребли кошки.
Я расплатилась с водителем и толкнула входную дверь плечом.
В доме стояла странная тишина, но в прихожей витал чужой запах — тяжелый женский парфюм вперемешку с ароматом свежесваренного кофе. Дорожная сумка другой женщины — дорогая, из светлой кожи — красовалась прямо посреди гостиной, рядом с детской коляской, которую мы выбирали вместе.
Извергшиеся сверху приглушенные смешки заставили меня насторожиться.
Я поднималась по ступеням шаг за шагом, затаив дыхание, с бешено стучащим сердцем. Добравшись до нашей спальни, я толкнула приоткрытую дверь.
Увиденное заставило меня замереть на месте.
Томас стоял передо мной не в деловом костюме, а в старинном шелковом халате моей бабушки — том самом, что хранился в кедровом сундуке, и который я никогда не решалась надеть. На нашей смятой постели сидела незнакомая блондинка и пила шампанское из наших свадебных бокалов, заливаясь звонким смехом.
— Томас… — еле слышно выдохнула я, разрушая тишину.
Он резко обернулся, мгновенно потеряв весь свой лоск. Он открыл рот, пытаясь выдавить невнятные оправдания, а женщина презрительно усмехнулась.
— Ой, милый, так это она? Та самая ландшафтная провинциалка? — бросила она без тени раскаяния.

Усталость от родов, чудовищное предательство, ужас ожидания тех семнадцати звонков — всё испарилось в одну долю секунды, уступив место ледяной, чистой и сокрушительной ярости.
— Вон из моего дома, — тихо произнесла я так отчетливо, что Томас вздрогнул.
Женщина, почуяв неладное, подхватила сумочку и вихрем выскочила из комнаты, бросая на ходу брезгливые реплики.
Томас сделал шаг ко мне с протянутыми руками.
— Ханна, послушай… Всё совсем не так! Я просто…
— Не смей ко мне приближаться! — закричала я, отступая назад.
Мой взгляд упал на прикроватную тумбочку. Среди рабочих папок лежала толстая синяя папка-файл. Нотариальный документ. Я решительно схватила его, открыла и пробежала глазами первые строки.
Правда ударила меня сильнее любого физического удара.
Это была не просто измена. Томас три месяца назад выставил наш дом — дом моей бабушки — на продажу без моего ведома, чтобы погасить колоссальные карточные долги и профинансировать жизнь с новой пассией. Более того: он грубо подделал мою подпись на договоре купли-продажи прямо накануне моих родов, надеясь, что я вернусь в уже проданное чужим людям жилище.

— Ты продал дом… — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы, а в груди закипает железо. — Ты продал единственное, что было мне дорого, пока я рожала твою дочь?!
— Я собирался купить тебе квартиру в городе! — завизжал он, теряя остатки самообладания. — Ты ничего не понимаешь, Ханна!
Я больше не собиралась тратить на него слезы. Я аккуратно опустила Мэйв в коляску, достала телефон и набрала номер, который должен был изменить всё — номер моего старшего брата, успешного юриста по имущественным махинациям в Хартфорде.
— Алло, братишка? Да, это я, — твердым голосом произнесла я, глядя на побледневшего Томаса. — Мне нужны твои услуги. Мой муж совершил подделку документов и незаконную продажу недвижимости. Я хочу, чтобы его вышвырнули отсюда сегодня же, и чтобы он остался ни с чем.
Лицо Томаса стало серо-землистым, и он рухнул на колени у края кровати.
— Ханна… нет… ты не можешь со мной так поступить…
— Посмотри на часы, Томас, — ответила я, подхватывая дочку на руки. — Это твой восемнадцатый звонок. Только отвечать на него будет уже судья.
Спустя несколько часов на пороге нашего дома появились наряд полиции и судебный пристав. Томасу было вручено предписание немедленно покинуть помещение. Под удивленные взгляды соседей он собирал свои вещи в дешевые пластиковые пакеты и убирался вон.

Бабушкин дом удалось отстоять — брат нашел грубейшие процессуальные ошибки в бумагах, аннулировав сделку. Прошло несколько месяцев. Сидя на широком деревянном крыльце и качая подросшую Мэйв под сенью старого клена, я смотрела на залитую солнцем дорогу. Шторм остался далеко позади, и впервые в жизни я знала точно: я дома, и я свободна.