Воздух в детской комнате превратился в свинцовый купол. Звуки внешнего мира словно перестали существовать: затих шум дождя за бронированными окнами виллы, замерли телохранители в дверном проеме, даже мерное пищание кардиомонитора отошло на второй план. Единственным звуком в этой огромной, наполненной безысходностью комнате оставалось тихое, жадное причмокивание двухмесячного Лео. Маленький мальчик, обреченный всеми светилами медицины восточного побережья на голодную смерть, уцепился крошечными, почти прозрачными пальчиками за ткань моей форменной блузы и жадно пил жизнь, каплю за каплей.

Лоренцо Росси не шевелился. Человек, при звуке чьего имени в страхе замолкали прокуроры штата, стоял на пороге в расстегнутом черном пальто, с растрепанными темными волосами и воспаленными от бессонницы глазами. Но сейчас в его взгляде не было беспощадной жестокости главы преступного синдиката. В нем застыло ошеломление, переходящее в дикий, почти животный трепет.
Его тяжелый, пронзительный взгляд медленно переместился с ребенка на мое обнаженное плечо, а затем застыл на моем левом запястье. Там, под манжетой дешевого платья горничной, белела тонкая пластиковая полоска — больничный браслет клиники Святой Марии, который я не снимала три недели просто потому, что не могла заставить себя признать окончательную смерть моего крошечного ангела.
— Вон, — не оборачиваясь, хрипло приказал Лоренцо двум охранникам за спиной.
— Босс, правила безопасности… — начал было старший, инстинктивно коснувшись кобуры под пиджаком.
— Я сказал: пошли вон, оба! — в голосе Росси загремел рык раненого зверя. — Закройте дверь снаружи и не впускайте никого. Даже личного врача. Если кто-то сделает шаг на этот этаж — стреляйте без предупреждения.
Дверь с глухим щелчком захлопнулась. Заснувшая у окна медсестра зашевелилась, сонно моргнула, но Лоренцо резким, свирепым взмахом руки велел ей немедленно убираться через боковую дверь, ведущую в смежную палату. Женщина выскользнула бесшумно, как тень, испуганно прижимая к груди планшет с графиками температуры.
Мы остались втроем. Я, застывшая в глубоком кожаном кресле с чужим ребенком на руках, и самый опасный человек Лонг-Айленда, медленно приближающийся ко мне.
Мое сердце колотилось с такой силой, что мне казалось, маленький Лео чувствует эту дробь сквозь мою грудь. Но ребенок продолжал сосать, его дыхание выравнивалось, а синюшная бледность на крохотных щечках постепенно уступала место нежному, теплому румянцу.
— Хантер, — Лоренцо остановился в двух шагах от меня. Он опустился на одно колено прямо на дорогой паркет, сравнявшись со мной взглядом. От него пахло горьким табаком, дождем и металлом. Его рука, покрытая шрамами и черной татуировкой с гербом семьи Росси, потянулась вперед. Пальцы дрожали. Он коснулся тыльной стороной ладони щечки своего сына — теплой, влажной от молока. На ресницах мафиозного босса блеснули настоящие слезы. — Он ест… Боже праведный, он дышит ровно.
— Он был так голоден, мистер Росси, — едва слышно прошептала я, давясь собственными слезами. — Я знаю, что нарушила все правила. Я простая горничная, мне запрещено приближаться к восточному крылу. Вы можете убить меня за дерзость, но… пожалуйста, дайте ему наесться. Не отрывайте его прямо сейчас.
Лоренцо резко поднял глаза на меня. В полумраке детской комнаты его черные зрачки казались бездонными колодцами: — Убить тебя? Ты только что сотворила то, за что я готов был сжечь весь этот город дотла и отдать половину своей империи. Ты держишь на руках мою душу, Хантер. Единственное, ради чего я вообще дышу после гибели Софии.
Он сделал паузу, его взгляд вновь упал на медицинский пластик на моей руке. — Ответь мне, Хантер. И помни: в этом доме любая ложь стоит жизни. Чьего ребенка ты потеряла в клинике Святой Марии три недели назад? И почему на твоем браслете выбито кодовое обозначение «Пациент группы Резус-нулевой»?

От этих слов по моей спине пробежал ледяной холод. Воздух застрял в горле. — Я… я не понимаю, о чем вы, — попыталась отвести глаза я. — Это была частная клиника на окраине Манхэттена. Мой ребенок родился мертвым. Слишком ранние роды, отслойка плаценты. Мне сказали, что девочка не выжила. Я никого не обманывала. Отец ребенка…
— Отцом был Марко? — перебил меня Лоренцо. Голос его стал низким, тихим, опасным, как шорох взведенного курка. — Мой младший брат Марко, погибший четыре месяца назад в той подстроенной перестрелке у доков?
Мой мир рухнул второй раз за ночь. Я ошеломленно уставилась на человека передо мной, чувствуя, как немеют кончики пальцев. — Откуда… откуда вы знаете о Марко?
Лоренцо тяжело оперся ладонью о край моего кресла. Его лицо исказила гримаса мучительной горечи: — Потому что Марко был единственным человеком в этой семье, у которого была редчайшая кровь. «Золотая кровь», как ее называют генетики. Нулевой резус-фактор по системе Rh-null. Один человек на сотни миллионов. Генетическая аномалия, передающаяся по мужской линии нашей ветви. И когда Лео родился после взрыва машины… врачи сказали, что София передала ему дефект иммунитета, а его кровь отторгает любые чужеродные белки. Его кишечник воспринимал обычное молоко и смеси как смертельный яд. Ему подходило только молоко матери с идентичным генетическим антигенным профилем. Но София была мертва. А доноров с кровью Rh-null в мире можно пересчитать по пальцам одной руки.
Он провел рукой по лицу, пытаясь совладать с дыханием. — Четыре месяца назад Марко пришел ко мне, — продолжал Лоренцо, глядя мне прямо в глаза. — Он сказал, что встретил девушку. Студентку факультета искусств, подрабатывающую в архиве. Сказал, что она чиста, невинна и ничего не знает о мире картелей и мафии. Он умолял меня дать ему уйти из Синдиката. Сказал, что она беременна, и он хочет увезти ее на другой конец света, сменить фамилию и начать нормальную жизнь. Я отказал ему. Я накричал на него, назвал предателем семьи. А через три дня его убили люди Моретти.
Слезы хлынули из моих глаз бурным потоком. Образ Марко — улыбчивого, нежного, с синими глазами и родинкой на виске — предстал перед глазами так ярко, будто он стоял рядом. Он всегда называл себя простым архитектором. Он скрывал свою фамилию, оберегал меня от малейшей тени криминального мира. А потом просто исчез. Полиция сообщила, что его тело нашли в Гудзоне. Мой мир раскололся тогда на куски, а через три месяца начались преждевременные роды на фоне нервного истощения.
— Я не знала, кто он на самом деле, — прошептала я, прижимая сладко посапывающего Лео к себе. — Он был для меня просто Марком. Когда он погиб, я осталась одна. А три недели назад… в больнице мне сказали, что сердце моей дочки остановилось. Мне даже не дали на нее взглянуть, сказали, что для матери это будет слишком тяжелой травмой. Меня выписали в пустоту. Денег не было, платить за аренду было нечем. Я нашла через агентство вакансию прислуги в этом закрытом особняке, просто чтобы иметь крышу над головой и не сходить с ума в четырех стенах…
Лео отпустил грудь, сыто выдохнул, испачкав молоком свой подбородок, и впервые за два месяца своей крошечной мученической жизни безмятежно закрыл глаза, проваливаясь в глубокий, исцеляющий сон.
Лоренцо замер. Его взгляд скользнул по безмятежному лицу сына, а затем снова вернулся к моему запястью, к синей печати на пластиковом браслете. Мышцы на его скулах заходили желваками.
— Клиника Святой Марии, — медленно, по слогам произнес Лоренцо, и в его голосе прорезался ледяной холод преисподней. — Главврач — доктор Энтони Фальконе. Бывший личный врач клана Моретти.
Я вздрогнула от резкой перемены в его интонации: — Что вы хотите этим сказать?
Лоренцо резко поднялся с колен. В нем снова ожил беспощадный дон. Он достал из кармана защищенный телефон, нажал одну клавишу и прижал трубку к уху: — Бруно. Поднимай всю ударную группу. Двенадцать машин. Оцепить частное родильное отделение клиники Святой Марии в Манхэттене. Взять Фальконе живым. Если хоть один волос упадет с его головы до моего приезда — лично сниму с вас шкуру. Живо!

Он сбросил вызов и повернулся ко мне. Глаза Лоренцо горели яростным, неистовым огнем. — Хантер, ты понимаешь, что ты только что сказала? У женщины, выносившей ребенка от мужчины с кровью Rh-null, антитела и структура грудного молока перестраиваются навсегда под эту биологическую матрицу. Ты выкормила Лео за пять минут. Твой организм принял его как родного сына. Это невозможно с точки зрения обычной физиологии, если только…
Он замолчал, словно боясь озвучить страшную догадку вслух. — Если только что, Лоренцо? — мой голос сорвался на крик, я забыла о субординации, забыла о том, кто передо мной. — Что ты знаешь?!
— Моретти охотились за моей кровью три года, — глухо сказал он. — Они знали, что у Марко был ребенок. Знали, что София беременна. Им был нужен генетический рычаг давления на меня. Когда Марко погиб, они вычислили тебя. И они ждали родов. Если Фальконе сказал тебе, что ребенок мертв, но не показал тело… это значит только одно. Твоя дочь жива, Хантер. Они украли ее прямо из родильного бокса, чтобы шантажировать меня или вырастить заложницу, пока я медленно сходил с ума, глядя на умирающего Лео!
Земля ушла у меня из-под ног. Весь мир вокруг закружился в диком вихре. Жива? Моя малышка… моя девочка, по которой я выплакала все слезы, по которой мое тело три недели сходило с ума от нерастраченного молока… она не лежала в безымянной сырой могиле. Она дышала. Где-то там, в чужих, безжалостных руках врагов семьи ее отца.
Я вскочила с кресла, бережно, но крепко прижимая спящего Лео к груди. Мое тело больше не дрожало от слабости. Первобытный материнский инстинкт вспыхнул во мне пожаром, сметая страх перед мафией, перед пулями, перед смертью. — Мы должны найти ее, — твердо сказала я, глядя прямо в глаза человеку, перед которым трепетал весь город. — Прямо сейчас. Забери ее назад, Лоренцо!
Лоренцо посмотрел на меня — на растрепанную горничную в дешевом форменном платье, которая держала его единственного наследника и смотрела на него со свирепостью львицы. На мгновение на его губах появилась тень мрачного уважения: — Ты носишь фамилию Росси по праву крови, Хантер. Ты была женщиной моего брата, а теперь ты спасла моего сына. Я верну твою дочь, даже если мне придется стереть этот город с лица земли.
Следующие три часа превратились в кошмар, развернувшийся на улицах ночного Нью-Йорка.
Лоренцо не позволил мне остаться в особняке. Он знал, что Лео больше не выдержит разлуки с источником своего спасения. Меня посадили на заднее сиденье бронированного внедорожника с затемненными стеклами, окруженного эскортом из шести машин с вооруженными бойцами. На руках у меня, укутанный в кашемировое одеяло, мирно спал племянник моего погибшего возлюбленного.
Когда мы подъехали к частной клинике Святой Марии, здание уже было оцеплено. Окна верхних этажей были темными, а стеклянные двери парадного входа — выбиты. Люди Росси действовали с хирургической точностью и абсолютной беспощадностью. Ни сирен, ни полиции — в криминальном мире Лонг-Айленда этот конфликт решался по законам вендетты.
Лоренцо вышел из машины, не надевая бронежилета. Я видела сквозь тонированное стекло, как двое бойцов выволокли на асфальт мужчину в белом медицинском халате, перепачканном кровью. Доктор Энтони Фальконе стоял на коленях в свете фар, скуля и умоляя о пощаде.
Я не слышала слов Лоренцо, но видела его движения. Он подошел к доктору, наклонился и что-то тихо сказал ему на ухо, приставив дуло пистолета с глушителем к его лбу. Фальконе затрясся всем телом, судорожно закивал и указал пальцем в сторону подземного паркинга и частного дома главврача на закрытой территории клиники.
Лоренцо повернулся к моему автомобилю и сделал короткий знак рукой.
Бруно, начальник охраны, открыл мне дверь: — Мисс Хантер. Босс просит вас пройти с нами. Держите ребенка крепче.
Мои ноги ступали по осколкам стекла. В воздухе стоял едкий запах пороха и страха. Мы спустились по винтовой лестнице в закрытый сектор клиники — VIP-стационар, скрытый от глаз департамента здравоохранения. Там не было больных. Там находились лаборатории и частные боксы с автономным питанием.
В самом конце коридора за массивной металлической дверью горел мягкий свет. Двое охранников Лоренцо стояли по бокам, опустив автоматы.
— Входи, — негромко произнес Лоренцо, пропуская меня вперед.
В центре просторной, идеально чистой комнаты стоял современный кувез для новорожденных. Возле него в оцепенении стояла пожилая сиделка, чьи руки были подняты вверх под прицелом бойца Росси.
Я сделала шаг. Затем еще один. Мое дыхание перехватило.
В прозрачной колыбели лежала крошечная девочка. На ней был розовый комбинезончик, а на головке — тонкий пушок темных, как у Марко, волос. Она спала, посасывая свой крохотный кулачок, и на ее правом виске отчетливо виднелась маленькая, темная родинка. Точно такая же, как у человека, которого я любила больше жизни.
Бумажная табличка на кувезе гласила: «Объект: Девочка Rh-null. Заказчик: Д. Моретти. Доставка запланирована на утро четверга».
Они собирались увезти ее за границу через три дня. Вычеркнуть ее существование, сделав заложницей вечной клановой войны.
Сдавленный, нечеловеческий крик вырвался из моей груди. Я опустилась на колени перед прозрачным боксом, не веря собственным глазам. Одной рукой я прижимала к себе Лео, а второй, дрожащей от безумного счастья, коснулась теплого стеклянного купола.
— Жива… Господи, ты жива, моя маленькая… — шептала я, омывая стекло горячими слезами. Вся боль трех недель пустоты, вся агония перевязанной бинтами груди, вся тьма одиночества растаяли, растворились в одну секунду. Моя дочь была здесь. Она дышала.
Лоренцо подошел сзади. Он осторожно открыл крышку кувеза, своими огромными, загрубевшими от оружия руками бережно поднял крошечную девочку и передал ее мне.

Теперь на моих руках были двое. Сын Софии и Лоренцо — и дочь Марко и меня. Две ветви одной истерзанной войной семьи, соединенные редчайшей кровью и не знающей преград материнской любовью. Девочка открыла темно-синие глазки, недовольно сморщила носик и тихо пискнула. Лео во сне шевельнулся и коснулся щечки моей дочери своим кулачком, словно приветствуя сестру.
Лоренцо стоял над нами, и в свете ламп его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах плескалась клятва, которую не разрушит ни время, ни пули.
Он повернулся к Бруно: — Фальконе и всех, кто причастен к этой клинике — сдать федералам с полным пакетом документов на клан Моретти. Пусть закон сожрет их остатки. А то, что не доест закон… мы уничтожим до рассвета. Семья Моретти перестает существовать в этом штате сегодня ночью.
Затем он опустился на колено рядом со мной, глядя на двух детей в моих руках: — Как ее зовут, Хантер?
Я подняла на него заплаканные, но сияющие глаза: — Аврора. Марко хотел назвать ее Авророй. Он говорил, что это имя означает рассвет после самой долгой и темной ночи.
Лоренцо медленно кивнул, и на его суровом лице впервые за многие месяцы появилась скупая, искренняя улыбка: — Аврора Росси. Моя племянница. Наследница имени и крови.
Прошло три года.
Солнечный свет заливал зеленые лужайки поместья Росси на восточном побережье Лонг-Айленда. Высокие каменные стены и усиленные посты охраны никуда не исчезли — этот мир никогда не станет абсолютно безопасным, — но внутри поместья больше не пахло смертью, медикаментами и отчаянием.
Дом жил.
По подстриженной траве, заливаясь звонким, заразительным хохотом, бежали двое трехлетних детей. Лео — крепкий, темноволосый мальчуган с упрямым подбородком своего отца, и Аврора — грациозная синеглазая девочка с копной кудрявых волос. В руках у Лео был деревянный кораблик, за которым Аврора с визгом охотилась, пытаясь отобрать его и запустить в мраморный фонтан. Они были неразлучны с той самой ночи в детской. Они росли как брат и сестра, разделяя общую кровь, общее молоко и общую судьбу.
Я сидела на широкой белой веранде, держа в руках альбом для рисования. На мне больше не было серой униформы горничной. Легкое льняное платье изумрудного цвета развевалось на теплом океанском ветру. На моем пальце красовалось старинное кольцо с сапфиром — фамильная реликвия семьи Росси, переданная мне Лоренцо в день, когда суд официально утвердил удочерение и закрыл все дела, связанные с прошлым.
Тяжелые шаги за спиной заставили меня улыбнуться.
Лоренцо подошел сзади, положив свои сильные руки мне на плечи. Он сменил строгий деловой костюм на простую темную рубашку с закатанными рукавами. Война с кланом Моретти осталась в прошлом — Синдикат был реорганизован, теневые потоки постепенно переводились в легальный строительный и судоходный бизнес, как когда-то мечтал его погибший брат.
— Они снова пытаются утопить твой эскиз в фонтане? — с мягкой усмешкой спросил Лоренцо, глядя на возящихся у воды детей.
— Аврора утверждает, что это испытание корабля на прочность, — ответила я, откинувшись назад и чувствуя его надежное, теплое присутствие. — А Лео просто не может ей ни в чем отказать. Он слушает ее так же, как ты слушаешь совет директоров.
Лоренцо тихо рассмеялся — глубоким, спокойным смехом человека, который наконец обрел покой и искупление. Он опустился на соседнее кресло и накрыл мою ладонь своей. — Знаешь, доктор Рид вчера прислал результаты ежегодного обследования. Показатели иммунитета у обоих идеальные. Никаких следов аномалии. Врачи до сих пор разводят руками и называют это чудом.
— Это не чудо врачей, Лоренцо, — я посмотрела на играющих детей, чувствуя, как сердце наполняется безграничной благодарностью к небесам. — Это сила любви. Любви Марко, которая вернула мне Аврору, и любви матери, которая не позволила угаснуть жизни маленького Лео.
Лоренцо сжал мои пальцы чуть крепче. В его взгляде, обращенном ко мне, больше не было темноты. Было уважение, преданность и зарождающееся, глубокое чувство, которое мы оба не торопили, позволяя времени залечить старые шрамы.
— Ты спасла этот дом, Хантер, — тихо произнес он, глядя на горизонт, где океан сливался с ясным небом. — Ты пришла сюда безмолвной тенью, чтобы спрятать свою боль, а стала его сердцем. И пока я жив, ни одна буря в этом мире не коснется ни тебя, ни наших детей.
Лео на лужайке наконец поймал Аврору за руку, и они вдвоем, спотыкаясь и смеясь, побежали к веранде, выкрикивая наши имена.
Я закрыла глаза, подставляя лицо теплому солнцу. Тайна, которую я когда-то прятала под форменным платьем, чуть не стоила мне жизни. Но именно она подарила мне семью, о которой я не смела и мечтать. Рассвет наконец наступил, и он обещал быть бесконечным.