Часть 2: Горький осадок правды

Дверной звонок прозвучал в третий раз — требовательно, с надрывной металлической хрипотой, словно человек по ту сторону порога знал, что за дверью кто-то есть, и не собирался отступать.

Я стояла посреди прихожей, оцепенев. В правой руке я сжимала холодный корпус телефона Брэда, на экране которого всё еще светилось сообщение от Хлои, а в левой — белый бумажный пакет с логотипом престижной частной аптеки на Мэдисон-авеню. На наклейке со штрихкодом четким машинным шрифтом было выведено мое полное имя: Эмма Кэтрин Миллер. Рядом стояла дата выдачи — сегодняшнее утро, восемь часов пятнадцать минут.

Сердце колотилось в горле тяжелыми, болезненными толчками. Воздух в доме казался вымороженным, несмотря на включенное отопление. Я сделала три медленных шага к входной двери, с каждым дюймом ощущая, как почва уходит из-под ног.

Дверь была приоткрыта на пару сантиметров. Я взялась за латунную ручку, потянула ее на себя — и застыла.

На пороге стояла Хлоя.

Но это была не та ухоженная, сияющая секретарша в безупречном кремовом жакете и на тонких шпильках, какой я видела ее на корпоративном приеме месяц назад. Передо мной стояла девушка с растрепанными, влажными от моросящего дождя волосами, в наспех наброшенном черном плаще поверх простого медицинского скраба серо-зеленого цвета. Ее лицо было бледным до синевы, глаза покраснели от слез, а нижняя губа судорожно подрагивала.

Она не выглядела как торжествующая любовница, пришедшая заявить права на чужого мужа. Она выглядела как человек, только что переживший крушение поезда.

— Эмма… — выдохнула она, и ее голос сорвался на сиплый шепот. — Слава богу, вы дома. Я звонила ему двадцать раз. Он не отвечает. Где Брэд?

Я отступила на полшага, инстинктивно пряча телефон мужа за спину. Вся моя ревность, вся желчь, копившаяся месяцами, вдруг встала комом поперек горла, мешая дышать.

— Какое право ты имеешь приходить сюда? — мой голос прозвучал неестественно высоко, ломко. — После всего? После ваших встреч в Сохо? После номера в отеле, куда он побежал сегодня утром, облившись твоим любимым парфюмом?!

Хлоя замерла. Ее взгляд скользнул по моему лицу, затем опустился на телефон в моей руке, а потом — на аптечный пакет, который я судорожно прижимала к бедру. На ее лице отразилось такое чудовищное, ошеломляющее понимание, что мне стало физически холодно.

— О господи… — прошептала она, закрывая рот ладонью. Слезы мгновенно брызнули из ее глаз, оставляя темные дорожки на щеках. — Вы думали… Вы всё это время думали, что у нас с ним роман?

— А разве нет?! — закричала я, и плотина внутри меня наконец треснула. Ярость, унижение, страх — всё выплеснулось наружу. — «Жду тебя завтра, не забудь парфюм, который я люблю»! «Я сделала всё, как ты просил, теперь ты должен сказать жене правду»! Я читала твои сообщения, Хлоя! Я видела счета из ресторанов! Я видела, как он отдалялся от меня день за днем, как перестал прикасаться ко мне, как врал мне прямо в глаза каждое утро! И сегодня… сегодня он выпил свой кофе и помчался к тебе!

— Эмма, замолчите! Замолчите и послушайте меня! — Хлоя шагнула в дом, схватив меня за плечи с силой, которой я от нее никак не ожидала. Ее пальцы впились в ткань моего кардигана. — Брэд в реанимации Пресвитерианского госпиталя. Двадцать минут назад его привезли на скорой с острой сердечной аритмией и гиповолемическим шоком. Его нашли без сознания на полу гаража, у него остановилось сердце в машине медиков!

Мир вокруг меня качнулся. Пол под ногами накренился, стены прихожей словно сжались, выдавливая из комнаты весь кислород.

— Что?.. — едва слышно выдавила я. — Какая… какая реанимация?

— Он умирает, Эмма! — Хлоя всхлипнула, отпуская мои плечи и бессильно прислоняясь к косяку двери. — Врачи не понимают, что произошло. У него развилось тяжелейшее обезвоживание за считанные минуты, критический дефицит калия в крови. Организм был полностью истощен жесткой диетой и инъекциями филграстима за последние пять дней. Сердце просто не выдержало нагрузки!

«Тяжелейшее обезвоживание… критический дефицит калия…»

Слова эхом ударили в виски. Перед глазами вспыхнула темная стеклянная бутылочка, стоящая на кухонном столе. Концентрированный раствор осмотического слабительного. Лошадиная доза, которую я хладнокровно вылила в его черную кружку с надписью «Лучший муж». Я хотела, чтобы он опозорился перед ней. Хотела, чтобы он корчился от спазмов в холле дорогого отеля, пока его любовница брезгливо смотрит на него. Я хотела возмездия.

Я сама своими руками толкнула его сердце в пропасть.

Мои колени подогнулись, и я рухнула бы на паркет, если бы Хлоя не подхватила меня под локоть. Пакет из аптеки выпал из моих ослабевших пальцев. Из него выкатились три пластиковых флакона с прозрачной жидкостью и толстая картонная папка с медицинскими бланками, на которых алели печати гематологического центра «Слоун-Кеттеринг».

— Что это? — прошептала я, глядя на бумаги расширенными от ужаса глазами. — Хлоя… ради всего святого, что это такое?!

Хлоя опустилась на колени рядом со мной, собирая рассыпавшиеся ампулы. Ее руки дрожали ничуть не меньше моих.

— Это протокол подготовки к аутологичной трансплантации стволовых клеток, — тихо сказала она. — И лекарства для забора костного мозга. Для вас, Эмма.

В прихожей повисла такая глухая, мертвая тишина, что было слышно, как за окном капли дождя разбиваются о стекло.

— Для меня?.. — мой голос напоминал шелест сухой травы. — Но я здорова. У меня… у меня просто переутомление. Я сдавала кровь полгода назад, когда у меня кружилась голова…

— Вы сдавали кровь в клинике доктора Вэнса в мае, — перебила меня Хлоя, поднимая на меня глаза, полные невыносимой жалости. — Помните, Брэд сам настоял на полном обследовании? Когда пришли результаты развернутой биопсии и проточной цитометрии, доктор Вэнс позвонил вашему доверенному лицу. Брэду. Он сообщил, что у вас апластическая анемия редкого субтипа с прогрессирующей миелодисплазией. Ваша костная ткань медленно переставала вырабатывать клетки крови. Доктор дал вам от силы полгода до того момента, как начнется необратимый лейкозный кризис.

Я сидела на полу, не в силах пошевелиться. Воспоминания последних месяцев калейдоскопом закружились перед глазами: постоянная слабость, синяки на ногах, которые я списывала на неуклюжесть, одышка при подъеме на второй этаж, кровь из носа по утрам, которую Брэд так заботливо вытирал платком, отводя глаза. Я думала, что чахну от горя, от его холодности, от ощущения, что наш брак рушится.

А я умирала по-настоящему.

— Почему… почему он мне ничего не сказал? — слезы хлынули из моих глаз, обжигая щеки. — Зачем он молчал?!

— Потому что вы бы сломались, — горько произнесла Хлоя. — Брэд знал вас лучше, чем кто-либо. Ваша мать умерла от лейкемии, когда вам было двенадцать, на ваших глазах, после двух лет мучительной, бесполезной химиотерапии. Брэд помнил ваши панические атаки при одном упоминании онкологических больниц. Вы однажды взяли с него клятву, что если с вами случится то же самое, вы не пойдете на химию, а просто проживете остаток дней дома. Помните?

Я судорожно закрыла лицо руками. Я помнила. Четыре года назад, в годовщину смерти мамы, я рыдала на его плече и умоляла никогда не отдавать меня в лапы онкологов, если судьба решит повторить сценарий.

— Он не мог этого допустить, — продолжала Хлоя, и ее голос дрожал. — Он поклялся вытащить вас, чего бы это ни стоило. Но стандартный регистр доноров костного мозга не дал ни одного полного совпадения. Ни в США, ни в Европе. Вы редкий фенотип. И тогда Брэд нашел лабораторию в Сохо. Экспериментальный центр генной клеточной терапии профессора Лорана. Они разработали протокол гаплоидентичной пересадки от частично совместимого донора с модификацией Т-лимфоцитов. Это был единственный шанс.

— А ты?.. — я подняла на нее мокрые глаза. — Кто ты, Хлоя?

Девушка грустно, вымученно улыбнулась:

— Я не секретарь, Эмма. Я ведущий координатор клинических исследований в фонде Лорана. Шесть месяцев назад Брэд буквально выломал дверь в кабинет моего шефа с пачкой ваших медицинских карт. Чтобы включить вас в экспериментальную программу в обход федеральной очереди FDA, требовалось три миллиона долларов финансирования и штат доверенных специалистов. Брэд заложил дом. Он продал свою долю в девелоперской компании партнерам за бесценок. А меня он нанял как личного ассистента только для того, чтобы я могла законно вести медицинскую документацию, сопровождать поставки реагентов и готовить лабораторию.

— Но рестораны… гостиница… — я хваталась за остатки своей разрушенной иллюзии, как утопающий за соломинку, не желая признавать чудовищность своего поступка.

— Ресторан в Сохо находится на первом этаже того самого лабораторного комплекса, — вздохнула Хлоя. — Мы встречались там с юристами швейцарской фармакологической группы, чтобы подписать разрешение на вывоз специализированного клеточного сепаратора. А гостиница… «Карлайл» на 76-й улице. Сегодня в девять утра туда прибыл профессор Лоран из Женевы. Он привез криоконтейнер с ферментами, необходимыми для обработки стволовых клеток. Встреча должна была состояться в закрытом конференц-зале отеля, потому что профессор был в Нью-Йорке проездом всего на четыре часа.

— А парфюм?.. — мой голос упал до едва слышного хрипа. — То сообщение… «Не забудь парфюм, который я люблю»…

Хлоя опустила голову, и ее щеки слегка порозовели:

— Этот одеколон… «Santal 33» с нотами кедра и кардамона. Его создал мой отец, парфюмер, который погиб четыре года назад. Брэд случайно купил его в винтажной лавке три месяца назад. Когда он впервые пришел в лабораторию в этом аромате, я расплакалась прямо в коридоре — мне показалось, что в комнату вошел папа. Брэд с тех пор всегда душился им перед нашими тяжелыми переговорами с комитетом по этике, говорил: «Это наш талисман, Хлоя, твой отец нам поможет». А вчера вечером… вчера Брэд признался мне, что безумно боится. Он пять дней колол себе стимуляторы лейкопоэза. У него дико ломило кости, поднималась температура за сорок. Он не спал трое суток, чтобы вы ничего не заметили. Сегодня в десять утра должна была начаться процедура афереза — забора его костного мозга для вас. Он боялся, что упадет в обморок на встрече с Лораном. Я написала ему это дурацкое сообщение просто чтобы подбодрить! Чтобы он улыбнулся перед самым тяжелым днем в своей жизни!

Каждое ее слово вонзалось в мое сердце отравленной стрелой.

Он не спал по ночам не потому, что переписывался с другой. Он корчился от ломоты в суставах, вызванной препаратами, взращивавшими спасительные клетки для меня. Он не прикасался ко мне не из брезгливости, а потому что боялся заразить меня любой случайной инфекцией при моем нулевом иммунитете. Он носил этот чертов костюм и галстук, чтобы выглядеть несгибаемым перед инвесторами и врачами, выбивая право на жизнь для женщины, которую любил больше собственной души.

А я налила ему яд в кофе.

Я вспомнила его крик из гаража. «Черт побери!»

Он кричал не от досады, что испачкал одежду. Ему стало плохо. Препарат подействовал мгновенно на обезвоженный, истощенный стимуляторами организм. Он потерял сознание прямо там, на холодном бетонном полу, сжимая в кармане ключи от машины, на которой спешил спасти меня.

— Где он? — я вскочила на ноги, не чувствуя собственного тела. Телефон выпал из рук, ударившись о паркет. — Хлоя, вези меня к нему. Немедленно!

Мы мчались сквозь задыхающийся в пробках Манхэттен под вой непрекращающегося дождя. Дворники с бешеным стуком метались по лобовому стеклу машины Хлои. Я сидела на пассажирском сиденье, вцепившись пальцами в колени до белых костяшек, и непрерывно молилась — бессвязно, яростно, так, как молятся только на пороге ада.

«Господи, только не забирай его. Забери мою жизнь, забери мои оставшиеся месяцы, но оставь его. Позволь мне сказать ему… позволь упасть перед ним на колени…»

Пресвитерианский госпиталь встретил нас запахом озона, хлора и пронзительным холодом стерильных коридоров. Хлоя показала служебный бейдж охране у дверей отделения кардиореанимации. Автоматические двери с шипением разъехались в стороны.

В глубине блока интенсивной терапии ритмично и тревожно пищали мониторы. Возле палаты номер четыре стояли двое врачей в синих хирургических костюмах, о чем-то негромко переговариваясь с седовласым мужчиной с кожаным кейсом в руках — профессором Лораном.

Увидев нас, дежурный реаниматолог шагнул навстречу:

— Вы миссис Миллер?

— Где мой муж? — выдохнула я, готовая упасть прямо под ноги этим людям в белом. — Он жив?!

— Мы восстановили синусовый ритм три минуты назад, — устало произнес врач, снимая шапочку и проводя рукой по взмокшему лбу. — Была клиническая смерть. Дефибрилляция сработала со второй попытки. У него произошел резкий коллапс сосудистого русла на фоне токсического обезвоживания и критической гипокалиемии. Мы ввели ударные дозы электролитов и плазмозаменителей. Он стабилен, но состояние остается крайне тяжелым. Мы не можем понять этиологию такого молниеносного обезвоживания…

Я не стала слушать. Я оттолкнула плечо санитара и шагнула в палату.

Брэд лежал на узкой функциональной кровати, опутанный десятками прозрачных трубок капельниц и проводов кардиомонитора. В его вену на шее был установлен центральный катетер. Лицо его было белее больничной простыни, под глазами залегли глубокие свинцовые тени, а потрескавшиеся губы были синеватыми. На широкой груди, где еще утром благоухал злосчастный парфюм, темнели свежие квадратные ожоги от электродов дефибриллятора.

Он казался таким хрупким, таким бесконечно беззащитным — мой сильный, уверенный Брэд, который всегда закрывал меня от любых бурь.

Я опустилась на колени у изголовья его кровати. Мои трясущиеся руки бережно, боясь причинить боль, накрыли его холодную, исколотую иглами ладонь. Слезы падали на его пальцы, смывая больничный холод.

— Брэдли… — позвала я шепотом, захлебываясь собственным раскаянием. — Любимый мой… пожалуйста. Проснись. Я здесь. Я всё знаю… Прости меня… Боже, прости меня, если сможешь…

Монитор мерно отсчитывал удары его измученного сердца: пятьдесят два… пятьдесят четыре… пятьдесят восемь…

Его веки дрогнули. Медленно, с нечеловеческим усилием, длинные темные ресницы приподнялись. Его затуманенный наркозом и гипоксией взгляд блуждал по белому потолку, пока не опустился на меня.

В его глазах не было упрека. Не было злости. В них вспыхнуло слабое, но такое чистое, теплое сияние, что у меня перехватило дыхание.

Его пальцы слабо, едва ощутимо сжались вокруг моей ладони.

— Эмма… — раздался едва слышный шепот из-под кислородной маски. — Ты… ты нашла пакет?

Я зарыдала в голос, прижавшись лбом к его руке.

— Нашла, родной мой. Нашла. Всё нашла…

— Прости меня… — шептал он, и слеза выкатилась из уголка его глаза, запутавшись в темных волосах на виске. — Я хотел сказать… сегодня в полдень. Когда Лоран передал бы контейнер. Я хотел… прийти домой со всеми бумагами и сказать, что мы победим. Что тебе не придется умирать, как маме. Я не хотел пугать тебя раньше времени… Я дурак, Эмма. Я думал, что справлюсь один…

— Это я дура! — кричала я сквозь рыдания, целуя его пальцы, его запястья, его ладони. — Это я сделала это с тобой, Брэд! Я отравила твой кофе… Я думала, ты идешь к Хлое… Я ненавидела тебя, боже мой, я умирала от ревности и злобы! Это из-за меня остановилось твое сердце!

Брэд смотрел на меня сквозь пластик маски долгим, ясным взглядом. На его бескровных губах появилась слабая, едва уловимая улыбка — та самая улыбка, в которую я влюбилась семь лет назад на осенней набережной Гудзона.

— Кофе… был отвратительным на вкус, милая, — с трудом выдохнул он, и в его голосе прозвучала та нежная, мягкая самоирония, которая всегда спасала нас в самые темные дни. — Хуже, чем твоя первая шарлотка…

— Я чуть не убила тебя! — всхлипнула я, глядя в его родные серые глаза.

— Ты не знала, — он с трудом повернул голову на подушке, прижимаясь щекой к моим пальцам. — Мы оба… спрятались за своими стенами. Я играл в героя-спасителя, решая за тебя твою судьбу… а ты осталась одна в темноте со своими страхами. Мы чуть не разрушили всё не из-за слабительного, Эмма. А из-за молчания.

В палату тихо вошел профессор Лоран. Швейцарский врач положил руку мне на плечо, заглядывая в показатели монитора:

— Миссис Миллер, кризис миновал. Организм вашего мужа фантастически крепок. Сердечный выброс восстанавливается. Но процедуру забора костного мозга нам придется отложить на три недели, пока его миокард полностью не регенерирует после шока.

— А как же ее показатели? — с тревогой в голосе спросил Брэд, пытаясь приподняться на локтях, но я мягко удержала его за плечи. — Доктор, у нее нет трех недель! Анализы ухудшаются с каждым днем!

Профессор улыбнулся теплой, ободряющей улыбкой:

— Мы начнем таргетную поддерживающую терапию сегодня вечером, мистер Миллер. Те препараты, которые вы выкупили утром, стабилизируют кроветворение вашей супруги на месяц вперед. Вы выиграли для нее это время. Вы оба живы. А остальное сделает наука.

Профессор кивнул и вышел, оставив нас одних в полумраке палаты.

За окном дождь постепенно стихал, и сквозь свинцовые тучи над Ист-Ривер пробился первый робкий луч бледного ноябрьского солнца, упав золотистым пятном на белую простыню.

Я сидела у постели мужа, не выпуская его руки ни на секунду. Вся шелуха подозрений, вся ядовитая горечь обид сгорели без следа в очищающем огне пережитого кошмара. Впереди нас ждала долгая, тяжелая битва с болезнью — месяцы изоляторов, тошноты, боли и страха перед пересадкой. Но сейчас я больше не боялась. Потому что рядом со мной лежал человек, готовый шагнуть за мной в могилу, чтобы вытащить меня обратно на свет.

— Брэд? — тихо позвала я, глядя, как он начинает засыпать под действием успокоительных препаратов.

— Да, родная?

— Выбрось этот чертов одеколон.

Брэд приоткрыл один глаз и тихо, счастливо рассмеялся:

— Договорились. Только ты больше никогда не варишь мне утренний кофе. Отныне завтрак готовлю я.

— По рукам, — прошептала я, целуя его в лоб.

И впервые за долгие месяцы тишина в комнате не была предвестницей бури. Это была тишина исцеления — тишина двоих людей, которые потеряли всё, чтобы наконец найти друг друга заново.

Leave a Reply