Часть 2: Цена разбитого фарфора

Холодный экран смартфона тускло осветил мою ладонь. В маленьком дворике повисла густая, давящая тишина — такая бывает в цеху за секунду до того, как разорвётся перегретый гидравлический шланг. Люси судорожно вцепилась в мою рабочую куртку, её худые пальцы дрожали, а на обритой голове под тусклым светом веранды проступали синеватые жилки.

Тереза стояла у стеклянной двери, всё ещё прижимая ладонь к золотой колибри на своей шее. Брианна замерла у осколков разбитой тарелки, глядя на меня с смесью испуга и плохо скрываемого раздражения.

Я не стал кричать. Крик — это выпуск пара впустую, он сбрасывает давление, но не решает проблему. За четыре года у станков в Калгари я усвоил главное: если деталь дала трещину, её нельзя заварить криком. Её нужно полностью разобрать, проверить каждый узел и выбросить брак.

— Знаете, почему я вернулся на два месяца раньше срока? — тихо произнёс я, глядя поверх головы матери, словно размышляя вслух. — Я ведь не просто так прилетел первым же рейсом.

Брианна нервно дёрнула плечом, поправляя подол своего нового шелкового платья:

— Уволили, что ли? Подрался с кем-то, как обычно?

— Наоборот, — спокойно ответил я, разблокируя телефон и открывая заранее подготовленный банковский документ. — Три недели назад в нашем цеху произошла крупная авария. Взорвался котёл высокого давления. Я оказался ближе всех к вентилю и успел перекрыть подачу газа до того, как огонь перекинулся на склад с баллонами. Меня зацепило взрывной волной, но я вытащил из-под завала двоих напарников.

Тереза медленно опустила руку с кулона. Её глаза, секунду назад полные агрессии и самооправдания, вдруг сузились, в них мелькнул острый, хищный интерес.

— И что? — осторожно спросила она, делая полшага вперёд. — Тебе дали премию?

— Не премию, мама, — я слегка усмехнулся и повернул к ним экран телефона, на котором светился официальный бланк канадской страховой компании с логотипом и крупными цифрами внизу. — Страховая компания завода и профсоюз выплатили мне единовременную компенсацию за спасение имущества и людей, плюс выплату по производственной травме. Один миллион двести тысяч канадских долларов. Наличными на закрытый депозит.

В воздухе словно щёлкнул выключатель. Я видел, как мгновенно изменились их лица. С Брианны в одну секунду слетела вся её высокомерная брезгливость — она жадно впилась взглядом в цифры на экране, её губы приоткрылись, а пальцы нервно сжали ножку разбитого бокала. Тереза и вовсе забыла о своём праведном гневе. Её плечи расслабились, на губах расплылась та самая приторная, заботливая улыбка, которую я не видел с самого детства.

— Миллион двести тысяч… — выдохнула Брианна шёпотом, переводя ошарашенный взгляд на мать. — Мам, это же почти целый миллион в американских долларах!

— Натан, сынок! — голос Терезы мгновенно потеплел, став мягким и елейным. — Почему же ты сразу не сказал?! Господи, мы же так переволновались! Ты приехал без предупреждения, устроил допрос с порога… Конечно, у нас тут нервы на пределе! Люси так тяжело болеет, мы с Брианной с ног сбились, пытаясь ей помочь, просто… просто у нас не хватало средств на хорошую клинику, вот мы и срывались друг на друга!

Я почувствовал, как Люси у меня под боком вздрогнула. Она подняла на меня свои огромные, ввалившиеся глаза, в которых стояли немой вопрос и боль. Я незаметно сжал её ледяную ладонь, давая понять: молчи, доверься мне, просто подыграй.

— Значит, вы действительно пытались ей помочь? — спросил я ровным, чуть усталым голосом, убирая телефон в карман. — Просто я увидел это ведро, этот сарай… и подумал самое худшее.

— Сынок, да как ты мог такое подумать о родной матери! — всплеснула руками Тереза, делая шаг ко мне и стараясь не смотреть на синяки на худых руках Люси. — В доме просто шёл ремонт, пахло краской, врач сказал, что ей нужен свежий воздух! А тарелку она уронила сама, у неё ведь слабость после химии, мы просто испугались, что она порежется! Брианна, немедленно убери эти осколки и принеси Люси тёплый плед и куриный бульон!

Брианна, которая пять минут назад приказывала моей умирающей жене ползать на коленях и собирать битый фарфор голыми руками, кинулась к совку с таким рвением, словно от этого зависела её жизнь.

— Конечно, мам! Сейчас всё сделаю! Натан, ты, наверное, голодный с дороги? Я сейчас накрою на стол, у нас как раз запечённая индейка!

Я смотрел на этот жалкий, отвратительный спектакль, и внутри меня окончательно застывал лёд. Они даже не попытались извиниться по-настоящему. Они просто переключили режим, учуяв запах больших денег. Им было плевать на то, что Люси одиннадцать месяцев умирала без лекарств. Им было плевать на мою спину, сорванную на ночных сменах. Они уже делили этот миллион в своих головах: новый дом для Брианны, путешествия для Терезы, дорогие машины и салоны.

— Индейка подождёт, — сказал я, бережно приобнимая Люси за плечи. — Сначала я отвезу жену в платную онкологическую клинику на обследование. А завтра утром нам нужно будет уладить одно важное дело.

Тереза тут же насторожилась, её улыбка стала чуть более напряжённой:

— Какое дело, дорогой?

— Деньги в Канаде лежат на замороженном трастовом счёте, — пояснил я, глядя ей прямо в глаза. — Чтобы перевести их сюда без огромного налога в сорок процентов, мне нужно оформить доверенность на близкого родственника, который является резидентом и владельцем недвижимости здесь. Кроме того, банк требует подтверждения, что все средства, которые я пересылал последние четыре года, были использованы по назначению — на содержание семьи и медицинские нужды. Иначе налоговая служба заблокирует перевод на полгода для проверки.

Тереза и Брианна переглянулись. В глазах матери мелькнула тень беспокойства, но жадность оказалась сильнее осторожности.

— Ну… мы же с тобой одна семья, Натан! — быстро заговорила она. — Дом оформлен на меня, всё как положено. А по поводу тех денег… мы просто скажем, что платили наличными частным сиделкам и покупали дорогие импортные лекарства с рук! Никто не проверит!

— Отлично, — кивнул я. — Завтра в десять утра мой юрист приедет в городскую нотариальную контору на Мэйн-стрит. Приезжайте обе, возьмите паспорта, документы на дом и выписки по тому счёту, куда я переводил деньги. Как только мы подпишем бумаги на управление трастом, я сразу переведу вам первые двести тысяч на покрытие расходов.

Глаза Брианны загорелись так ярко, что она едва не выронила совок. Тереза расплылась в блаженной улыбке:

— Конечно, сынок! Мы будем ровно в десять! Иди, вези Люси в больницу, не переживай ни о чём, мы всё подготовим!

Я вывел Люси со двора, усадил её на переднее сиденье арендованного седана, включил печку на максимум и накрыл её своей тёплой флисовой толстовкой. Когда машина тронулась с места и дом моей матери скрылся за поворотом, Люси наконец выдохнула. По её щекам покатились крупные, беззвучные слёзы.

— Натан… — прошептала она, сжимая мою руку на рычаге коробки передач. — Зачем ты им это сказал? Неужели ты правда отдашь им эти деньги после всего, что они сделали?

Я свернул на шоссе, ведущее к центральной больнице города, и посмотрел на свою жену — ту самую девушку, которая восемь лет назад делила со мной последнюю банку фасоли в съёмной комнатушке и верила в меня, когда у меня не было за душой ни гроша.

— Люси, родная, — тихо сказал я, — я не отдам им ни цента. В Калгари не было никакого взрыва котла. И никакого миллиона у меня нет. Есть только восемьдесят пять тысяч долларов, которые я отложил на отдельный тайный счёт на чёрный день, и вся правда, которую я только что записал на диктофон.

Люси замерла, глядя на меня с изумлением.

— Но… а документ на экране телефона?

— Поддельный макет, который мой друг-дизайнер сделал за пятнадцать минут в аэропорту, пока я ждал посадку, — спокойно ответил я. — Когда я увидел, что ты перестала включать камеру, я понял, что дома творится что-то неладное. Я прилетел раньше, чтобы проверить всё своими глазами. А когда услышал ваш разговор за забором, мне нужно было только одно — чтобы они сами принесли все доказательства своего воровства и жестокости прямо в руки юристу.

Всю ту ночь я провёл в палате интенсивной терапии рядом с кроватью Люси. Врачи были в ужасе от её состояния: вторая стадия лимфомы, которая полгода назад прекрасно поддавалась лечению, из-за прерванного курса химиотерапии и крайнего истощения организма дала осложнения. Ей немедленно поставили капельницы, сделали переливание крови и назначили новый протокол лечения в лучшем онкологическом центре штата. Заведующий отделением, пожилой доктор Уоллес, лично пообещал мне, что они вытянут её, чего бы это ни стоило.

А ровно в девять пятьдесят утра следующего дня я стоял у входа в нотариальную контору на Мэйн-стрит. Рядом со мной находился Маркус Вэнс — лучший адвокат по финансовым преступлениям и семейному праву в округе, которого я нанял ещё ночью, переведя ему гонорар со своего резервного счёта. А чуть поодаль, в неприметном сером седане с тонированными стёклами, сидели два детектива из отдела по борьбе с мошенничеством и жестоким обращением с беспомощными лицами.

Ровно в десять ноль-ноль к крыльцу конторы подкатил новенький белый внедорожник, купленный на мои деньги. Из него вышли Тереза и Брианна. Обе были одеты так, словно собирались на приём в Белый дом: кашемировые пальто, дорогие сумки, свежая укладка. На шее матери всё так же нагло поблёскивала золотая колибри Люси.

— Натан! — радостно окликнула меня Тереза, спеша по ступенькам с толстой кожаной папкой в руках. — Мы принесли всё, что ты просил! И свидетельство о праве собственности на дом, и банковские выписки! Как там Люси?

— Врачи сказали, что ей предстоит долгое лечение, — ровно ответил я, открывая перед ними дверь конторы. — Проходите. Мой юрист уже ждёт нас в переговорной.

Мы вошли в просторный кабинет с длинным дубовым столом. Маркус Вэнс поднялся навстречу, вежливо кивнул и указал на стулья. Тереза и Брианна тут же уселись, нетерпеливо выкладывая на стол папку с документами.

— Ну что ж, молодой человек, — властно произнесла Тереза, обращаясь к адвокату. — Давайте поскорее оформим доверенность на трастовый счёт. У нас с дочерью ещё много дел сегодня.

Маркус Вэнс неторопливо надел очки, открыл принесённую ими папку и стал внимательно изучать банковские выписки. Тишина в кабинете затягивалась. Брианна нетерпеливо постукивала длинными акриловыми ногтями по столешнице.

— Очень интересно, — наконец произнёс адвокат, откладывая листы в сторону. — Согласно этим выпискам, за последние четыре года мистер Натан Корбетт перевёл на ваш личный счёт сто двенадцать тысяч четыреста долларов с целевым назначением «на ремонт совместного жилья и медицинское обеспечение супруги». Однако, судя по движению средств, восемьдесят четыре тысячи из этой суммы были потрачены на покупку автомобиля «Лексус» на имя Брианны Корбетт, оплату оборудования для косметологического кабинета и туристические путёвки в Мексику.

Улыбка медленно сползла с лица Терезы. Она бросила на меня быстрый, колючий взгляд.

— Я же объяснила сыну! — резко сказала она. — Это были наши внутренние семейные расчёты! Мы тратили на Люси наличные! Где бумаги на канадский траст?

— Боюсь, никакого канадского траста на миллион двести тысяч долларов не существует, миссис Корбетт, — спокойно ответил Маркус Вэнс, доставая из своего портфеля официальную повестку и постановление суда. — Зато существует заявление о возбуждении уголовного дела по факту мошенничества в крупном размере, присвоения чужих денежных средств, хищения ювелирного изделия — той самой подвески, которая сейчас находится у вас на шее, — и оставления больного человека в опасности, угрожающей жизни.

В кабинете стало так тихо, что было слышно, как за окном шумит утренний ветер. Брианна побледнела, её рот приоткрылся, но она не смогла вымолвить ни звука. Тереза медленно повернула голову ко мне, её лицо исказилось от внезапного осознания и животной злобы.

— Ты… ты подставил нас?! — прошипела она, вскакивая со стула. — Ты солгал родной матери?! Да я тебя вырастила, неблагодарный! Я подам встречный иск, ты ничего не докажешь! Я скажу, что ты сам подарил мне эти деньги!

— У нас есть банковские квитанции с пометкой о целевом назначении, — холодно отрезал я. — У нас есть медицинская карта Люси, подтверждающая, что за одиннадцать месяцев онкологического заболевания она была у врача всего два раза, а её вес упал до сорока двух килограммов. И у нас есть вчерашняя аудиозапись из нашего двора, где ты прямым текстом заявляешь, что сама решаешь, куда тратить мои деньги, а Люси «надо было думать, прежде чем заболеть».

В этот момент дверь переговорной открылась, и в комнату вошли двое детективов в строгих костюмах, предъявив свои жетоны.

— Тереза Корбетт и Брианна Корбетт, — чётко произнёс старший из них. — Вы задержаны по подозрению в мошенничестве и хищении средств. Кроме того, по ходатайству прокуратуры на ваше имущество — включая дом и автомобиль — наложен судебный арест до полного возмещения ущерба потерпевшей стороне.

Брианна разрыдалась в голос, закрывая лицо руками, а Тереза вцепилась в край стола, пытаясь вырваться, но холодный металл наручников уже щёлкнул на её запястьях. Прежде чем её вывели из кабинета, один из детективов вежливо, но твёрдо попросил её снять золотую подвеску с колибри, чтобы приобщить её к делу как вещественное доказательство и вернуть законной владелице.

Когда за ними закрылась дверь, я взял со стола бархатный мешочек с маленькой золотой птичкой и сжал его в ладони. Мне не было жаль их. Ни на секунду. Жалость закончилась вчера вечером, когда я увидел, как моя жена собирает осколки с холодной земли голыми руками.

Через полгода мы с Люси сидели на деревянной веранде небольшого уютного домика у самого озера в штате Вашингтон, куда переехали сразу после того, как суд приговорил мою мать и сестру к реальным срокам и обязал продать их имущество для выплаты нам полной компенсации.

Вечернее солнце золотило спокойную воду. Люси была укутана в тёплый клетчатый плед, её короткие, мягкие каштановые волосы уже начали отрастать, а на бледных щеках впервые за долгое время играл здоровый румянец. Вчера доктор Уоллес позвонил нам из клиники и произнёс слово, о котором мы молились каждый день: «Ремиссия».

Я присел рядом с ней на ступеньку крыльца, достал из кармана тонкую золотую цепочку с подвеской в виде колибри и осторожно застегнул её у неё на шее. Люси коснулась пальцами тёплого металла, улыбнулась и положила голову мне на плечо.

Мы потеряли четыре года, но спасли самое главное — друг друга. И больше никому в этом мире не суждено было разбить наш дом.

Leave a Reply