Хэнк Дрисколл перестал смеяться не сразу. Его гогот еще несколько секунд отдавался от почерневших стропил старого амбара, пока до него не дошел ледяной, непоколебимый взгляд Клары. Мужчина сплюнул темную струйку табачного сока на истоптанную солому прямо у ее сапог, покачал головой и уставился на тонкий конверт в ее руках, словно подозревая подвох.

— Двадцать долларов? — переспросил Хэнк, прищурив водянистые глаза. — Девка, да Монро даст за его шкуру и кости от силы десять, да и то половину заберет себе за дорогу и патроны. Ты отдаешь почти все, что у тебя есть в этом мире, за кусок бешеного мяса, который прикончит тебя до захода солнца?
— Скажи Буну. Прямо сейчас, — повторила Клара, не повышая голоса. В ее интонации не было мольбы. Там звучал тот же металл, с каким кузнец бьет молотом по остывающей подкове.
Через десять минут на пороге амбара появился сам Элиас Бун. Он не стал заходить внутрь, побрезговав запахом пота и навоза, а лишь встал в дверном проеме, заслоняя спиной слепящее солнце Канзаса. Его лицо выражало смесь крайнего изумления и холодного презрения. Он посмотрел на дрожащего жеребца, затем на Клару.
— Дура ты, Клара Уитфилд, — сухо бросил он. — Но я никогда не отказывался от дурных денег, если кто-то готов выложить их из своего кармана. Двадцать долларов наличными. Прямо сейчас. И забирай эту тварь с моей земли сию секунду. Если этот скот останется здесь после полудня или покалечит кого-то из моих батраков, я пристрелю его сам, а твои деньги оставлю себе за неустойку.
Клара достала из бумажного пакета две мятые десятидолларовые купюры и вложила их в широкую, холеную ладонь Буна. В ее собственном кармане осталось одиннадцать долларов и сорок центов. Цена свободы для них обоих.
— Отвяжи его, Хэнк, — скомандовал скотовладелец, пряча деньги в жилетный карман.
— Я сам не полезу к этому людоеду, мистер Бун! Он мне вчера чуть ребра копытом не вышиб! — огрызнулся надсмотрщик.
— Оставь нож на бочке и убирайся отсюда. Оба, — тихо произнесла Клара.
Когда тяжелые шаги мужчин затихли в пыли ранчо, Клара осталась один на один с огромным зверем. Жеребец шумно втянул воздух сквозь раздутые ноздри, в которых запеклась алая кровь. В полумраке амбара его мощная чалая стать казалась высеченной из красного песчаника. В нем легко угадывалось благородное происхождение: широкая грудь, сухие мускулистые ноги, высокая холка — но человеческая жестокость превратила его в загнанного волка.

Клара подошла к деревянной бочке, взяла тупой разделочный нож, оставленный Хэнком, и медленно, не делая резких движений, опустилась на колени перед столбом.
— Тш-ш-ш… Тише, мальчик. Я знаю, — зашептала она, напевая низким, ровным грудным голосом старую колыбельную, которую пела ей мать в далеком Теннесси. — Никаких кнутов. Никаких железных прутьев. Все кончено.
Жеребец вскинул голову, веревка натянулась до треска, его мышцы окаменели. Он ждал удара. Он привык, что приближение человека всегда означало боль. Но удара не последовало. Вместо этого Клара протянула руку ладонью вверх, позволяя ему уловить запах конюшенной пыли, полыни и чистого, безгрешного спокойствия. Конь замер, скосив на нее налитый кровью белок глаза. Дюйм за дюймом она подбиралась к толстым узлам. Медленным, уверенным движением она перерезала одну веревку, затем вторую.
Тяжелые путы упали в солому. Жеребец дернулся, ощутив внезапную свободу, но не бросился на нее и не попытался растоптать. Он шумно всхрапнул, опустил морду и осторожно, едва касаясь дрожащими теплыми губами, ткнулся в ее плечо.
Клара накинула на его шею простую веревочную петлю без удил и железа.
— Пойдем отсюда, Бесполезный, — ласково сказала она, слегка потрепав его спутанную гриву. — Мы найдем тебе другое имя. Но сначала мы уйдем подальше от этого проклятого места.
Они шли по раскаленной прерии пешком. Клара не пыталась сесть на него верхом; она шла впереди, волоча за собой небольшой дорожный мешок, а гигантский конь покорно ступал след в след, словно боясь потерять единственный ориентир в этом выжженном солнцем мире. К вечеру они добрались до заброшенной фермы ее покойного дяди на краю высохшего ручья Коттонвуд — полуразрушенный саманный дом, ветхий навес и заросший бурьяном загон с ржавой колонкой, из которой с трудом удалось выкачать ведро чистой, ледяной воды.
Там начались три недели их невидимой миру борьбы.
Первые три дня Клара не отходила от жеребца ни на шаг. На последние гроши она купила в лавке в Абилине цинковую мазь, льняное семя и мешок отборного овса. Она промывала глубокие язвы на его шее, оставленные грубой пенькой, осторожно смазывала содранную кожу и часами сидела у забора загона, читая вслух старую Библию матери, просто чтобы он привыкал к звуку ее голоса.
Она назвала его Редклиффом — в честь неприступных красных утесов ее родины, которые невозможно было сокрушить бурями.
Постепенно дикость уступала место глубокой, почти фанатичной преданности. Конь начал отзываться на свист. Когда Клара заходила в загон, он тихо ржал и склонял свою гордую голову к ее коленям, позволяя расчесывать гриву пальцами. Но самым удивительным было другое: Редклифф обладал невероятным, почти сверхъестественным чутьем. Он реагировал на малейшее движение ее бровей, на изменение дыхания, на жест раскрытой ладони. Он не просто подчинялся — он понимал.
Тем временем слухи о чудачестве бывшей работницы Буна разлетелись по всему округу Дикинсон. В салунах Абилина мужики громко зубоскалили, вспоминая, как «сумасшедшая девка выкупила падаль у Буна за двадцать баксов». Хэнк Дрисколл при каждом удобном случае хвастался, как ловко они надули девчонку, избавившись от мертвого груза.

Конец августа принес с собой ежегодную ярмарку штата — главное событие года для всех скотоводов, ковбоев и торговцев Канзаса. На ярмарочной арене Абилина собирались сотни людей со всей округи. Главным зрелищем всегда были состязания на арене: объездка диких мустангов, гонки на упряжках и знаменитый «Кубок Канзаса» по управлению лошадьми — сложнейшая полоса препятствий, где всадник должен был провести животное через огонь, узкие лабиринты, качающиеся мостки и стрельбу, имитируя опасности реального перегона скота. Призовой фонд составлял баснословные пятьсот долларов — сумма, способная спасти от разорения любое фермерское хозяйство.
В день состязаний жара стояла невыносимая. Воздух над трибунами дрожал от марева, пахло жареной кукурузой, пивом и разгоряченной конской кожей. Элиас Бун и Хэнк Дрисколл сидели на почетных местах главной ложи. Бун выставил на состязания своего лучшего гнедого жеребца под седлом лучшего объездчика округа, рассчитывая забрать кубок и упрочить свою репутацию.
Когда распорядитель арены объявил последнего участника, трибуны внезапно затихли, а затем взорвались изумленным шепотом, перешедшим в свист и насмешки.
В ворота арены вошла Клара Уитфилд. На ней была простая холщовая юбка, заправленная в стоптанные сапоги, и широкополая шляпа. Но взгляды сотен людей приковала не женщина, а конь, которого она вела в поводу.
Это был Редклифф. Но никто на трибунах не мог узнать в этом великолепном звере искалеченного «Бесполезного». Его темно-чалая шерсть отливала на солнце полированной медью, мускулы перекатывались под кожей, словно стальные тросы, а густая грива была аккуратно расчесана и заплетена. Но самым поразительным было другое — на коне не было ничего. Ни тяжелого ковбойского седла с высокой лукой, ни подпруг, ни удил, ни даже уздечки. На его шее покоился лишь тонкий шелковый шнур, который Клара держала двумя пальцами.
— Она что, спятила?! — крикнул кто-то из толпы. — Она вывела дикаря на арену без железа во рту! Он же снесет ограждения!
Бун подался вперед, вцепившись пальцами в деревянные перила ложи, его лицо потемнело. Хэнк Дрисколл нервно сглотнул, не веря собственным глазам.
Судья на вышке, седой майор кавалерии в отставке, растерянно поднял флажок: — Мисс Уитфилд! Вы обязаны надеть оголовье и седло по регламенту безопасности!
Клара подняла голову и спокойно посмотрела на судейскую ложу: — В правилах сказано: всадник должен провести коня через препятствия с полным повиновением. Там не сказано, что послушание должно достигаться железом и шпорами. Дайте нам шанс пройти маршрут.
Майор помедлил, глядя на абсолютное спокойствие женщины и величавую неподвижность коня, и опустил флаг: — Время пошло!
То, что произошло в следующие десять минут, вошло в легенды Канзаса и передавалось из уст в уста десятилетиями.
Клара легко, с кошачьей грацией вскочила на голую спину жеребца. Она не использовала стремян — их не было. Она просто коснулась пятками его боков, и конь сорвался с места. Это не был судорожный бег испуганного животного — это был стремительный, плавный полет.
Первым препятствием был «змеевик» — ряд узко расставленных дубовых столбов. Редклифф проходил их с поразительной гибкостью, огибая дерево за деревом на полном скаку. Клара не держала поводьев; ее руки были свободно разведены в стороны, а шнур свободно лежал на холке. Конь поворачивал от малейшего смещения ее веса, от едва слышного щелчка языком.
Трибуны начали смолкать. Насмешки застряли в глотках зрителей.

Впереди был качающийся деревянный мост над глубоким рвом — препятствие, на котором сегодня сломались трое опытных ковбоев, чьи лошади шарахались от гремящих под копытами досок. Редклифф не замедлил ход ни на секунду. Он влетел на раскачивающийся настил с глухим рокотом копыт, идеально удерживая равновесие, словно доверял суждениям сидевшей на нем женщины больше, чем собственным глазам.
Но настоящая тишина накрыла арену перед финальной частью полосы. Организаторы подожгли две полосы сухого кустарника, между которыми оставался узкий проход шириной едва в три фута, а сразу за ними помощники судьи начали беспорядочную пальбу холостыми патронами из револьверов, имитируя грозу и панику на перегоне.
Лошади панически боятся огня. Это закон природы. Даже конь Буна прошел это место только потому, что всадник до крови изодрал ему бока тяжелыми шпорами.
Редклифф на мгновение вскинул голову, почуяв дым. Его ноздри дрогнули. Воспоминания о боли, о горящих веревках и человеческой ярости на долю секунды отразились в его глазах. Жеребец замедлил шаг.
В ложе Бун злорадно ухмыльнулся: «Сейчас он ее сбросит. Сейчас он переломает ей шею».
Клара наклонилась вперед. Она прижалась щекой к горячей шее коня, закрыв глаза от едкого дыма, и прошептала ему прямо в ухо: — Я с тобой, Редклифф. Мы никому не позволим причинить тебе боль. Верь мне. Вперед!
И конь поверил.
Он издал трубный, громоподобный клич, от которого задрожали доски ограждения, прижал уши к голове и рванулся прямо в огненный коридор. Стена пламени лизнула его бока, грохот выстрелов сотряс воздух, но чалый исполин даже не дрогнул. Он пролетел сквозь дым, как огненная комета, коснулся копытами земли по ту сторону барьера и, повинуясь лишь легкому наклону корпуса Клары назад, замер как вкопанный ровно по центру арены перед судейской вышкой, подняв легкое облако белой пыли.
Секунду над огромным стадионом стояла такая тишина, что было слышно, как гудит степной ветер в натянутых канатах.
А затем арена взорвалась.
Люди вскакивали со своих мест, срывали шляпы и бросали их в воздух. Женщины махали платками, старые фермеры орали во всю глотку, заглушая духовой оркестр. Сотни голосов слились в единый, оглушительный рев восторга. Ни один человек в Канзасе никогда не видел подобного единения между человеком и зверем — без узды, без кнута, без капли насилия.
Судья-майор стоял на вышке с открытым ртом, забыв опустить секундомер. Когда он наконец посмотрел на циферблат, его рука дрогнула.
— Рекорд трассы! — закричал он в жестяной рупор, перекрывая шум толпы. — Абсолютное послушание! Победительница «Кубка Канзаса» — мисс Клара Уитфилд и… — судья запнулся, глядя в судейский лист, где стояла старая кличка.
— Редклифф, — звонко произнесла Клара, выпрямившись на спине жеребца. Ее голос, казалось, услышал каждый в первых рядах. — Его зовут Редклифф!
Толпа подхватила это имя, скандируя его сотнями голосов.
Элиас Бун медленно поднялся со своего кресла. Его лицо было бледным, как полотно, а руки заметно тряслись. Он смотрел на коня, которого три недели назад приговорил к забою за ненадобностью, и понимал, что этот конь стоил теперь тысячи долларов, но больше никогда не будет принадлежать ему. Хэнк Дрисколл попытался что-то сказать, но Бун резко повернулся и влепил своему надсмотрщику сокрушительную пощечину, после чего поспешно скрылся в проходе под трибунами, сопровождаемый свистом и улюлюканьем знавших эту историю соседей.
Когда Клара спустилась на землю, к ней подошел сам майор с тяжелым кожаным кошелем, в котором глухо позвякивали золотые монеты.
— Мисс Уитфилд, — произнес старый офицер, снимая фуражку и низко кланяясь ей. — За сорок лет службы в кавалерии я видел тысячи лошадей и тысячи наездников. Но то, что показали вы сегодня… это не дрессировка. Это чудо. Канзас гордится вами.
Клара приняла награду. Пятьсот долларов золотом. Этого с лихвой хватило бы, чтобы выкупить заброшенную ферму дяди, поставить новые крепкие конюшни, засеять пастбища люцерной и никогда больше ни перед кем не опускать глаз.
Она не стала задерживаться на праздничном банкете. Отказавшись от предложений богатых заводчиков продать жеребца за любые деньги, Клара взяла Редклиффа за шелковый шнур и повела его прочь из шумного города, сквозь расступающуюся с благоговением толпу.
Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая бескрайние просторы канзасской прерии в густые багряные и золотые тона. Тени от женщины и огромного чалого коня тянулись по пыльной дороге далеко позади, сплетаясь воедино.
Клара нащупала в кармане юбки последние оставшиеся центы от своего старого расчета и серебряный гребень матери. Ей больше не нужно было бояться завтрашнего дня, голода или жестокости чужих людей. Рядом с ней шел тот, кого весь мир счел бесполезным, но чье верное сердце оказалось бесценным сокровищем, подарившим им обоим новую жизнь и вечную свободу.