Часть 2: Семь украденных зим и правда за стеклянной стеной

Экран телефона в моей ладони погас, но эти прописные буквы словно выжгли на сетчатке глаз. Я медленно поднял взгляд на Айлу. Ветер с Гудзона трепал её каштановые волосы, растрёпанные после бесконечной смены, а за её спиной, в тёплом салоне моего внедорожника, четыре пары одинаковых зелёных глаз настороженно следили за нами через тонированное стекло.

Откуда моя мать, Элеонора Стерлинг, узнала, что я встретил Айлу? И тем более — что я собираюсь отвезти их в свои апартаменты в Сохо? Между рестораном в Нижнем Манхэттене и особняком нашей семьи на Пятой авеню лежали мили пробок, а с момента, как я сунул Айле ключ-карту, не прошло и десяти минут.

— У тебя в машине трекер? — тихо спросила Айла, словно прочитав мои мысли. Её пальцы всё ещё сжимали рукав моего кашемирового пальто. — Или за тобой следят?

— Служба безопасности семьи, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как внутри поднимается глухая, обжигающая ярость. — Мать всегда говорила, что это для моей защиты. Теперь я понимаю, от кого именно она меня «защищала».

Я достал из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку с бриллиантовым кольцом, предназначенным для Марго Эшфорд, и бросил её в уличный мусорный бак у края тротуара. Затем выключил свой рабочий телефон, вынул из него сим-карту и переломил её пополам.

— Мы не поедем в Сохо, — сказал я, открывая водительскую дверь. — Там нас будут ждать через пятнадцать минут. У меня есть небольшая квартира в Бруклине, оформленная на старую трастовую компанию, о которой не знает даже мой личный юрист. Садись, Айла. Сегодня ты расскажешь мне всё.

Через сорок минут мы сидели в просторной, тёплой гостиной с видом на ночной Ист-Ривер. Девочки — Уилла, Тесса, Джози и Пенни — устроились на огромном угловом диване. Укутанные в мягкие кашемировые пледы, они с восторгом уплетали горячую пиццу и пили тёплое молоко с мёдом. И хотя на их лицах ещё читалась усталость, впервые за этот ледяной февральский вечер их щёки порозовели.

Мы с Айлой стояли у панорамного окна на кухне, в нескольких шагах от них, но достаточно далеко, чтобы девочки не слышали наш разговор. Она держала в руках кружку с горячим чаем, но не пила — её пальцы мелко дрожали.

— Семь лет назад, через три дня после того, как ты улетел в Лондон на переговоры о слиянии банков, ко мне в студию пришла твоя мать, — начала Айла тихим, надломленным голосом. — Она не кричала и не угрожала. Она положила на стол чек на два миллиона долларов и сказала, что я — пятно на репутации династии Стерлингов. Обычная художница без связей и состояния. Она сказала, что ты уже согласился на брак с дочерью сенатора, просто тебе не хватает духу порвать со мной лично.

Я закрыл глаза, сжимая переносицу.

— Я звонил тебе каждый день из Лондона, Айла. По десять раз на дню. Сначала шли гудки, а потом автоответчик сообщил, что номер не обслуживается. Когда я вернулся в Нью-Йорк, твоя квартира была пуста, а консьерж передал мне письмо, написанное твоим почерком, где ты просила не искать тебя, потому что «нашла человека, который может дать тебе больше».

Айла горько усмехнулась, и по её щеке скатилась одинокая слеза:

— Я не писала никакого письма, Грэм. Когда я порвала её чек прямо у неё на глазах и сказала, что люблю тебя и никуда не уеду, она улыбнулась и ответила: «Что ж, тогда ты узнаешь, сколько на самом деле стоит фамилия Стерлинг». Через два дня меня уволили из галереи, где я преподавала живопись. Ещё через день аннулировали договор аренды моей квартиры, сославшись на срочный капитальный ремонт. А когда я попыталась улететь к тебе в Лондон, меня сняли с рейса в аэропорту Кеннеди. Оказалось, против меня возбудили дело о краже антикварной броши из особняка твоей семьи. Мне грозило пять лет тюрьмы.

У меня перехватило дыхание. Я посмотрел на эту хрупкую женщину и почувствовал, как внутри всё переворачивается от ужаса и стыда за собственную фамилию.

— Я не знала тогда, что беременна, — продолжила она шёпотом. — Узнала только через месяц, когда уже уехала из штата по чужим документам, потому что боялась, что меня посадят и ребёнок родится в тюремной больнице. А когда на первом УЗИ врач сказал, что у меня будет четверня… я поняла, что если твоя мать узнает о детях, она отберёт их у меня через суд, объявив меня беглой преступницей. Я сменила фамилию, работала на трёх работах, жила в дешёвых мотелях, лишь бы девочки были рядом со мной. Вчера хозяйка нашей съёмной квартиры в Квинсе продала дом новым владельцам, и нас выставили на улицу посреди зимы. Я привела их в ресторан только на одну ночь, пока не найду новый угол…

Я шагнул к ней, осторожно забрал кружку из её ледяных рук, поставил на столешницу и обнял её. Сначала Айла замерла, словно не веря, что это происходит наяву, но затем уткнулась лбом мне в грудь и тихо заплакала. Впервые за семь долгих лет она позволила себе не быть сильной.

— Прости меня, — прошептал я в её волосы, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком. — Прости, что поверил в это проклятое письмо. Прости, что не перевернул весь мир, чтобы найти тебя. Больше никто и никогда не причинит вам вреда. Клянусь.

В этот момент в прихожей раздался резкий, настойчивый стук в дверь.

Айла вздрогнула и в панике обернулась в сторону дивана, где девочки уже начинали дремать под тихий мультфильм.

— Она нашла нас… — прошептала Айла, бледнея. — Грэм, она заберёт их!

— Не заберёт, — твёрдо сказал я. — Отведи девочек в спальню, закрой дверь и включи им музыку погромче. Ничего не бойся.

Когда дверь спальни закрылась, я подошёл к входу и открыл дверь. На пороге стояла моя мать. На ней было длинное соболье манто, идеальная укладка не растрепалась даже на ветру, а за её спиной маячили двое высоких мужчин в строгих чёрных костюмах — начальник службы безопасности нашей корпорации и семейный адвокат Артур Пендлтон.

— Ты сорвал помолвку с семьёй Эшфорд, Грэм, — произнесла мать ледяным, звенящим голосом, шагая в прихожую без приглашения. — Пятьсот миллионов долларов инвестиций повисли в воздухе из-за твоей ребяческой выходки! И ради чего? Ради этой аферистки, которая семь лет назад обворовала наш дом и сбежала с твоими деньгами?!

Я спокойно закрыл дверь за ними, преграждая путь в глубину квартиры, и скрестил руки на груди.

— Добрый вечер, мама. Как ты нас нашла? Ах да, я забыл: в моём телефоне и моих часах наверняка стоят маячки, оплаченные из фонда корпорации. Скажи, Артур, — я перевёл взгляд на адвоката, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, — слежка за вице-президентом компании без его ведома всё ещё является уголовным преступлением в штате Нью-Йорк?

Адвокат нервно поправил очки:

— Мистер Стерлинг, ваша матушка была крайне обеспокоена вашей безопасностью после отмены торжества…

— Замолчи, Артур, — оборвала его Элеонора и в упор посмотрела на меня. — Не пытайся меня запугать законами, Грэм. Я пришла сюда, чтобы спасти тебя от катастрофы. Эта женщина — преступница, она до сих пор числится в розыске по делу о краже фамильной реликвии. А эти четверо детей… у тебя нет ни малейших доказательств, что они твои! Она просто хочет привязать тебя к себе алиментами. Отойди в сторону. Мои люди выведут её, а утром мы созовём пресс-конференцию и объявим, что у тебя случилось нервное истощение перед свадьбой.

Я посмотрел на женщину, которую всю жизнь считал образцом силы и достоинства, и вдруг увидел её настоящую — холодную, бездушную кукловодку, готовую растоптать жизнь собственного сына и четырёх собственных внучек ради строчки в финансовом отчёте.

— Знаешь, в чём твоя главная ошибка, мама? — тихо спросил я. — Ты думаешь, что за семь лет я ничему не научился у тебя. Три года назад, когда ты начала слишком активно вмешиваться в мои дела, я нанял независимых частных детективов для аудита всех наших семейных фондов. И знаешь, что они нашли в архивах?

Лицо Элеоноры впервые дрогнуло.

— О чём ты говоришь?

— О той самой антикварной броши, которую якобы украла Айла семь лет назад, — я достал из кармана свой запасной телефон и открыл заранее сохранённую папку с документами. — Мои люди нашли её месяц назад. В твоей личной банковской ячейке в Цюрихе. Вместе с копией квитанции о переводе пятидесяти тысяч долларов следователю полиции Квинса, который сфабриковал дело против Айлы Бреннан по твоему прямому заказу. А также черновики того самого прощального письма, написанного почерком твоего личного секретаря.

В прихожей повисла гробовая тишина. Начальник охраны неловко переступил с ноги на ногу, а адвокат Пендлтон побледнел так, словно увидел призрака.

— Это… это ложь, — прошипела мать, но в её голосе впервые прозвучала паника. — Ты не посмеешь использовать это против собственной матери! Это уничтожит репутацию Стерлингов!

— Репутацию Стерлингов уничтожила ты, когда обрекла на нищету и скитания женщину, которая носила под сердцем твоих внучек, — отрезал я. — И вот мои условия, мама. Завтра утром в девять ноль-ноль Артур подаёт официальное заявление в прокуратуру о снятии всех обвинений с Айлы Бреннан с полным признанием фабрикации дела и выплатой компенсации в размере десяти миллионов долларов за незаконное преследование. В девять тридцать ты подписываешь документы о своём уходе с поста председателя совета директоров по состоянию здоровья и передаёшь мне контрольный пакет акций.

— А если я откажусь? — выдохнула она, сжимая кулаки.

— Тогда в десять утра все материалы из цюрихской ячейки окажутся на столе федерального прокурора Южного округа Нью-Йорка и на первых полосах «Нью-Йорк Таймс», — спокойно ответил я. — И остаток жизни ты проведёшь не в особняке на Пятой авеню, а в федеральной тюрьме. Выбирай.

Несколько долгих секунд мы смотрели друг другу в глаза. Наконец, Элеонора Стерлинг медленно выпрямилась, поправила воротник собольего манто и процедила сквозь стиснутые зубы:

— Ты пожалеешь об этом, Грэм. Она не нашего круга. Она сломает тебя.

— Нет, мама, — тихо сказал я, открывая перед ней входную дверь. — Она единственная, кто делает меня живым. Уходите.

Когда за ними закрылась дверь и затих шум лифта, я ещё минуту стоял в прихожей, прислонившись спиной к стене и переводя дыхание. Семь лет лжи, недомолвок и чужой воли наконец рухнули, оставив после себя тишину и свободу.

Я тихо постучал в дверь спальни и вошёл внутрь.

Картина, которую я увидел, заставила моё сердце сжаться от нежности. На большой кровати, под тёплым одеялом, спали вповалку четыре маленькие девочки — Уилла, Тесса, Джози и Пенни, словно четыре крошечных котёнка, наконец нашедших безопасный дом. А рядом на краю кровати сидела Айла, бережно поправляя одеяло на плече у младшей.

Увидев меня, она подняла глаза, полные тревоги и надежды:

— Они ушли?

— Навсегда, Айла, — сказал я, подходя к кровати и опускаясь перед ней на колени. Я взял её тёплые ладони в свои. — Завтра утром с тебя снимут все обвинения. Больше никаких бегов, никаких дешёвых мотелей и страха. Я не прошу тебя сразу простить меня за эти семь лет. Я просто прошу позволить мне быть рядом. С тобой и с нашими дочерьми.

Айла посмотрела на спящих девочек, потом перевела взгляд на меня, и сквозь слёзы на её губах расцвела та самая улыбка с крошечной ямочкой на левой щеке, по которой я сходил с ума все эти долгие зимы.

— Хорошо, Грэм, — прошептала она, прижимая мою ладонь к своей щеке. — Начнём сначала. Прямо сейчас.

За окном над Ист-Ривер тихо падал крупный февральский снег, укрывая ночной город чистым белым покрывалом. Впереди нас ждала целая жизнь — и на этот раз никому в мире не хватило бы власти, чтобы её у нас украсть.

Leave a Reply