Часть 2: Свидетель из зазеркалья

Носок лакированной туфли Джудит снова ткнулся в мою лодыжку. На этот раз сильнее, с раздражением, словно она отталкивала с дороги забытую детскую игрушку.

— Мара, прекрати этот дешевый спектакль, — процедила она сквозь зубы, глядя сверху вниз на мое неподвижное лицо. — Гости начинают расходиться. Если ты думаешь, что Коул побежит за тобой извиняться, ты плохо знаешь моего сына.

Я стояла в полушаге от собственного тела, ощущая леденящую, невыносимую невесомость, от которой разрывалось всё внутри. Мои пальцы судорожно сжимались в пустоте. Я видела то, чего не замечали они в полумраке дизайнерских бра, настроенных на «уютный вечерний режим»: под моей головой, на светлом канадском клене паркета, медленно расползалось темное, почти черное пятно. Осколок черепаховой заколки впился в кожу у основания черепа, а губы моего тела приобрели страшный, восковой оттенок.

Мейзи снова опустилась на колени рядом со мной. Ее ладошки испачкались в чем-то темном и липком, когда она попыталась погладить меня по волосам. Девочка посмотрела на свои пальцы, затем перевела огромный, полный ужаса взгляд на бабушку.

— Бабушка… у мамы красная водичка… — прошептала Мейзи. Ее подбородок задрожал. — Мама холодная.

Джудит нахмурилась, наклонилась чуть ниже — и в ту же секунду ее лицо исказилось. Самодовольство и раздражение слетели с нее, как смытая дождем краска.

— Коул! — взвизгнула она так пронзительно, что кто-то из гостей у входа выронил бокал. — Коул, иди сюда! Немедленно!

Коул лениво поднялся из-за стола, все еще держа в руке салфетку. Брук шла следом за ним с кривой, насмешливой улыбкой, готовая продолжить издевку. Но когда Коул подошел ближе и увидел темную лужу на полу и закатившиеся глаза моего тела, он замер.

— Что за… — выдохнул он, опустившись на одно колено и дотронувшись до моей шеи. — Пульса нет. Черт возьми, у нее нет пульса! Вызывайте скорую! Кто-нибудь, звоните в 911!

Брук отшатнулась назад, прижав ладони ко рту. Ее глаза метались от моего неподвижного тела к стулу, который она выдернула двадцать минут назад.

— Я… я просто пошутила, Коул! — забормотала она, пятясь к стене. — Я не знала, что она так ударится! Это несчастный случай! Она сама потеряла равновесие!

— Заткнись, Брук! — рявкнул Коул, но в его голосе звучала не скорбь, а паника человека, который внезапно осознал масштаб катастрофы и ее последствия для своей репутации и миллиардного состояния.

А потом случилось то, что заставило меня — бестелесную, беспомощную тень под потолком собственной столовой — содрогнуться.

Вой сирен приближался с улицы. Времени оставалось меньше двух минут. Коул бросил быстрый, хищный взгляд на Брук, затем на мать, а потом на Мейзи, которая рыдала, прижавшись к моему плечу.

— Слушайте меня обе, — быстро, шепотом скомандовал Коул, наклоняясь к матери и любовнице. — Ни слова про стул. Ни слова про то, что Брук его отодвинула. Мара весь вечер жаловалась на головокружение, пила вино и поскользнулась сама, когда вставала из-за стола. Джудит, ты это подтвердишь. Брук, ты вообще была на кухне и ничего не видела. Если полиция узнает, что ее толкнули или выбили стул, это непредумышленное убийство и скандал на всю страну. Акции рухнут завтра утром! Вы поняли меня?!

Джудит мгновенно взяла себя в руки. Ее губы сжались в тонкую линию.

— Конечно, сынок. Она сама поскользнулась. Она всегда была неуклюжей.

Брук судорожно закивала, вытирая слезы с щек.

— Да… да, я была на кухне. Я ничего не видела.

Я смотрела на них и хотела кричать так, чтобы лопнули стекла в панорамных окнах. Они собирались похоронить меня во второй раз — теперь уже под слоем лжи, оставив Брук на свободе, а мою трехлетнюю дочь — в руках людей, которые двадцать минут ужинали над ее умирающей матерью.

В этот момент в прихожей послышался топот тяжелых ботинок, и в столовую ворвались парамедики с носилками и реанимационными чемоданами, а следом за ними — двое офицеров полиции.

— Отойдите от пострадавшей! — скомандовал старший фельдшер, мгновенно опускаясь на колени рядом со мной.

Я увидела, как меня переворачивают, как разрезают мое вечернее платье, как на грудь накладывают электроды дефибриллятора. Коул стоял в стороне, обняв одной рукой Джудит, а другой прижимая к себе брыкающуюся, кричащую Мейзи, изображая образцового, убитого горем мужа.

— Разряд! — крикнул парамедик.

Мое тело подбросило над паркетом.

— Нет ритма. Готовим адреналин! Повторяем разряд!

Я смотрела на Мейзи. Девочка вырывалась из рук отца, протягивая свои перепачканные кровью ручонки к носилкам, и кричала:

— Мамочка! Не уходи! Я подержу стульчик! Мамочка!

Я не могу уйти, — подумала я с такой отчаянной, нечеловеческой силой, словно вся моя душа сжалась в одну раскаленную точку. Я не оставлю тебя с ними. Клянусь жизнью, я вернусь.

— Разряд!

Ослепительная белая вспышка разорвала пространство. Меня с чудовищной силой рвануло вниз, словно в ледяную прорубь, втягивая обратно в тесную, разбитую оболочку моего тела.

Боль обрушилась на меня мгновенно — тупая, пульсирующая в затылке, жгучая в груди от разряда дефибриллятора. Я судорожно вдохнула воздух, закашлялась и почувствовала, как чьи-то сильные руки фиксируют мою шею специальным воротником.

— Есть ритм! Синусовая тахикардия! Давление восемьдесят на пятьдесят! Грузим в машину, срочно в нейрохирургию «Сент-Мэри»!

Я не могла пошевелиться. Мои веки были тяжелыми, как свинец, но сквозь узкую щелку я видела потолок, мимо которого меня несли на каталке, и застывшее, окаменевшее от ужаса лицо Коула в дверях. Он смотрел на меня не с радостью. Он смотрел на меня как человек, который только что увидел свидетеля, вернувшегося с того света.

Следующие сорок восемь часов я провела в отделении нейрореанимации. У меня диагностировали линейный перелом затылочной кости, тяжелое сотрясение мозга и субдуральную гематому, которую нейрохирургам удалось остановить без трепанации благодаря экстренной терапии. Клиническая смерть длилась почти четыре минуты.

Врачи сказали, что я выжила чудом. Они не знали, что моим чудом была трехлетняя девочка, придвинувшая стул к моему телу.

На третий день меня перевели в отдельную палату повышенной комфортности — Коул позаботился о том, чтобы вокруг не было посторонних глаз. Охрана у дверей, запрет на посещения без его разрешения, отключенный личный телефон «для полного покоя пациентки».

Он пришел ко мне вечером третьего дня. Один. В безупречном темно-сером костюме, с огромным букетом белых лилий, которые я терпеть не могла — у меня была на них аллергия, но Коул никогда не запоминал такие мелочи.

Он поставил цветы на тумбочку, придвинул кресло к моей кровати и взял меня за руку. Его ладонь была прохладной и сухой.

— Слава богу, ты очнулась, Мара, — произнес он мягким, бархатным голосом, глядя мне прямо в глаза. — Я чуть с ума не сошел от страха. Врачи говорят, тебе нужен полный покой. Не пытайся напрягать память — после таких травм люди часто путают реальность и сны.

Я лежала на высоких подушках, с забинтованной головой, глядя на человека, с которым прожила шесть лет. Я вспомнила каждое слово, сказанное им в столовой, пока я висела над собственным телом.

— Что… что случилось? — прошептала я, делая голос слабым, растерянным, словно я действительно ничего не помню. — Я… я упала?

Плечи Коула заметно расслабились. В его глазах мелькнуло облегчение.

— Да, милая. У тебя закружилась голова, ты поскользнулась у стола и ударилась затылком. Это был ужасный несчастный случай. Полиция уже закрыла проверку — Джудит и я дали показания. Тебе не о чем беспокоиться. Просто отдыхай. Кстати, я попросил Брук пожить пока у нас в гостевом крыле, чтобы помогать с Мейзи, пока ты в больнице.

Он улыбнулся, уверенный в своей полной безнаказанности. Он даже не знал о двух вещах.

Во-первых, о том, что в моей памяти отпечаталась каждая секунда того вечера — с кристалльной, фотографической точностью.

А во-вторых, он забыл, кто устанавливал систему безопасности в нашем доме два года назад, когда в районе участились кражи. Это делала не его корпоративная служба безопасности. Это делала я — через частного подрядчика, которого наняла перед рождением Мейзи, чтобы следить за нянями. И в столовой, прямо над буфетом, в корпус декоративного датчика дыма была вмонтирована скрытая камера высокого разрешения с записью звука, доступ к облачному архиву которой был привязан исключительно к моему биометрическому ключу и электронной почте моего отца.

Мой отец, Артур Вэнс, тридцать лет проработал федеральным судьей в Чикаго, прежде чем уйти на пенсию.

Когда Коул ушел, поцеловав меня в лоб, я дождалась, пока за дверью стихнут его шаги. В палату зашла ночная медсестра — пожилая женщина с добрыми глазами по имени Клара.

— Миссис Харпер, вам что-нибудь принести? — тихо спросила она, поправляя капельницу.

— Клара, — прошептала я, сжимая ее руку. — Мой муж забрал мой телефон. Пожалуйста… мне нужно позвонить моему отцу. Всего один звонок. Не говорите охране в коридоре. Пожалуйста, ради моей дочери.

Клара посмотрела на синяки на моих руках, на забинтованную голову, затем на дверь, за которой стоял громила-охранник Коула, и молча достала из кармана халата свой личный мобильный телефон.

— Набирайте, милая, — сказала она тихо. — Я постою у двери.

Через два часа в мое больничное крыло вошли мой отец, двое лучших адвокатов по уголовному и семейному праву штата Иллинойс и детектив отдела по расследованию тяжких преступлений полиции Чикаго. Охранник Коула попытался преградить им путь, но мой отец предъявил судебное предписание, подписанное дежурным судьей округа Кук в полночь, и охранник молча отступил в сторону.

К утру вся запись из столовой уже находилась в распоряжении следствия и моего адвоката.

На видео с безупречной четкостью было видно, как Брук ухмыляется, подходит сзади и резким движением выдергивает стул из-под меня в тот момент, когда я сажусь с трехлетней дочерью на руках. Было слышно глухой удар моей головы о паркет. Было слышно, как Брук смеется: «Может, Маре стоит попрактиковаться садиться». Было слышно, как Джудит требует не прерывать ужин, как Мейзи тащит стул и умоляет меня проснуться, и, наконец, как Коул сговаривается с матерью и любовницей солгать полиции, чтобы скрыть преступление и спасти котировки акций своей компании.

Арест произошел в понедельник утром — ровно через пять дней после дня рождения Коула, прямо во время заседания совета директоров его корпорации.

Детективы вошли в конференц-зал на сороковом этаже небоскреба на глазах у двадцати акционеров и журналистов деловой прессы, которые ждали заявления Коула о новом слиянии.

Брук задержали в нашем доме в ту же минуту — когда она завтракала в моей столовой, сидя на моем месте во главе стола.

Коулу предъявили обвинения в сговоре с целью сокрытия тяжкого преступления, даче заведомо ложных показаний полиции, оставлении лица в опасном для жизни состоянии и воспрепятствовании правосудию. Брук пошла под суд за причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности с отягчающими обстоятельствами и лжесвидетельство. Джудит получила обвинение в даче ложных показаний и соучастии в сокрытии преступления.

Совет директоров корпорации Коула отправил его в отставку в тот же день до закрытия торгов, чтобы остановить обвал акций.

Но самым сладким для меня стал не уголовный суд, а бракоразводный процесс.

За шесть лет до брака Коул настоял на жестком брачном контракте, который оставлял меня ни с чем в случае развода — но по настоянию моего отца в документ был включен один пункт, который Коул подписал, не глядя, считая его пустой формальностью: «Оговорка о причинении вреда и неверности». Согласно этому пункту, если супруг уличен в супружеской измене или действиях, повлекших угрозу жизни или здоровью другого супруга или ребенка, брачный контракт автоматически аннулируется в полном объеме, а пострадавшая сторона получает право на пятьдесят процентов всех совместно нажитых активов и единоличную опеку над детьми.

Суд по семейным делам длился всего три заседания. Видеозапись из столовой не оставила адвокатам Коула ни малейшей лазейки.

Я получила полную, бессрочную опеку над Мейзи — Коулу и Джудит было запрещено приближаться к ней ближе чем на пятьсот ярдов. Я получила наш загородный дом, трастовый фонд для дочери на сто миллионов долларов и половину личного состояния Коула.

Брук приговорили к трем годам тюремного заключения. Коул избежал реального срока, пойдя на сделку со следствием и заплатив многомиллионный штраф, но его деловая репутация была уничтожена навсегда — ни один банк и ни один партнер больше не сел с ним за один стол. Джудит уехала во Флориду, где доживала свой век в полном одиночестве, так как сын обвинил ее во всех своих бедах и перестал с ней общаться.

Прошел год.

Мы с Мейзи переехали в светлый дом с видом на озеро Мичиган. Я полностью восстановилась после травмы — лишь изредка на перемену погоды слегка ноет затылок, напоминая мне о той ночи, когда я вернулась с порога вечности.

Сегодня субботнее утро. На кухне пахнет свежими блинчиками с черникой и ванилью.

Мейзи сидит за нашим новым круглым деревянным столом, болтая ногами в розовых носочках, и старательно мажет блинчик кленовым сиропом. Когда я подхожу с тарелкой, она вдруг спрыгивает со стула, подбегает ко мне, крепко обхватывает мои колени своими теплыми, живыми ручонками и прижимается щекой к моему бедру.

Я опускаюсь перед ней на колени и обнимаю ее так крепко, как только могу, чувствуя биение ее маленького сердца.

Теперь мои руки больше никогда не пройдут сквозь пустоту. Я здесь. Я рядом. И я никому больше не позволю выдернуть стул из-под нас.

Leave a Reply