Имя прозвучало под высокими сводами старой церкви, подобно раскату грома среди ясного неба. Эван застыл на месте. Его холеная, привыкшая к безнаказанности физиономия вытянулась, а самодовольная ухмылка сползла, словно дешевый грим под проливным дождем. Пальцы Селесты, вцепившиеся в рукав его дизайнерского пиджака, судорожно сжались, сминая дорогую ткань. В воздухе, густом от запаха ладана и увядающих белых лилий, повисла такая тишина, что было слышно, как воск горящих свечей с глухим треском капает на холодные каменные плиты.

— Что за фарс? — процедил Эван, повысив голос так, что шепот прихожан мгновенно оборвался. В его интонациях еще звенело показное высокомерие, но в глазах уже мелькнула первая искра липкой паники. — Какой еще адвокат? Какое завещание? Я — законный супруг! Единственный наследник холдинга, счетов и всей недвижимости моей покойной жены! Господин Холден, вы переступаете черту. Похороны моей жены — не место для ваших дешевых провинциальных спектаклей. Спрячьте эти бумаги, пока я не лишил вас лицензии.
Мистер Холден даже бровью не повел. Он медленно поднял взгляд от хрустящего листа гербовой бумаги, и его выцветшие серые глаза за стеклами строгих очков блеснули холодным металлом.
— Вы вольны подать жалобу в коллегию адвокатов в любой удобный для вас день, мистер Вейл, — сухо и размеренно произнес старик, и каждое его слово отскакивало от витражных окон, врезаясь в сознание присутствующих. — Однако сегодня вы будете стоять и слушать. Моя доверительница, Эмма Эллис-Вейл, предвидела ваш внезапный приступ собственнической заботы. И она позаботилась о том, чтобы последнее волеизъявление прозвучало именно здесь, в присутствии всех свидетелей, родственников и прессы, которую вы столь предусмотрительно пригласили к церковным воротам.
Селеста нервно дернула плечом, ее яркие алые губы скривились: — Эван, милый, это бред. У нее не было права ничего менять без твоего согласия! Брачный контракт…
— Замолчите, женщина, — ледяным тоном оборвал ее адвокат, даже не удостоив любовницу взглядом. — Или охрана выведет вас на улицу прямо сейчас. Ваше присутствие здесь и без того оскорбляет святость этого места и память усопшей.
Селеста задохнулась от возмущения, но наткнулась на мой немигающий взор. Я стояла не шелохнувшись, сложив сухие пальцы на темном подоле траурного платья. Вся моя боль, вся невыносимая тяжесть потери моей маленькой девочки и нерожденного внука спрессовались глубоко внутри в тяжелый свинцовый монолит. Слезы высохли. Осталась лишь ледяная ясность. Они думали, что сломали меня. Они думали, что сломали Эмму. Но они понятия не имели, с кем связались.

Мистер Холден откашлялся, развернул второй лист с тисненой золотой печатью и продолжил чтение:
— «Я, Эмма Эллис-Вейл, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим аннулирую любые ранее составленные документы, распоряжения и доверенности, выданные на имя Эвана Вейла. В связи с неопровержимыми доказательствами систематической супружеской неверности, финансового мошенничества и умышленного создания угрозы моему здоровью и жизни моего ребенка со стороны моего супруга, в соответствии с пунктом 14 дополнительного соглашения к брачному договору, заключенного три месяца назад, Эван Вейл полностью лишается права на какую-либо долю в моем имуществе».
— Какого соглашения?! — сорвался на крик Эван, сделав шаг вперед к алтарю. Его начищенные оксфорды скрипнули по камню. — Я ничего не подписывал! Это подделка! Фальшивка старой карги и продажного стряпчего!
— Вы лично подписали его двенадцатого августа, мистер Вейл, — невозмутимо парировал Холден, приподняв бровь. — Помните пакет документов на реструктуризацию трастового фонда для якобы будущего офиса вашей новой консалтинговой фирмы? Среди сотни страниц инвестиционных соглашений, которые вы подписали не глядя, спеша на очередной роскошный уикенд в Сен-Тропе с вашей спутницей, находился полный отказ от имущественных претензий в случае доказанного нарушения супружеской верности. Видеозаписи, выписки из отелей, чеки за драгоценности, купленные на деньги семейного фонда Эммы, и подробные отчеты частных детективов были приобщены к делу еще в прошлый вторник.
По рядам прихожан прокатился громкий шокированный ропот. Моя сестра крепче сжала мою руку, но я даже не шелохнулась. Я смотрела на лицо Эвана. Тень ужаса легла на его породистые черты. Он начал медленно понимать масштаб катастрофы. Вся его роскошная жизнь, дорогие машины, клубы, виллы — все это держалось исключительно на деньгах моей семьи, на состоянии, которое мой покойный муж и я передали нашей единственной дочери. У самого Эвана за душой не было ни гроша, кроме раздутого эго и огромных долгов, наделанных на закрытых покерных турнирах.
— Продолжайте, господин Холден, — тихо, но отчетливо произнесла я. Мой голос разрезал поднявшийся гул.
Адвокат слегка наклонил голову в знак уважения:
— «Все мои активы, включая контрольный пакет акций промышленной группы “Эллис Индастриз”, банковские счета в Швейцарии и Лондоне, родовое поместье в Блэквуде и городскую резиденцию, в полном объеме переходят в безоговорочную собственность моей матери, Маргарет Эллис. Она назначается единственным распорядителем семейного траста без права передачи управления третьим лицам».
— Нет… нет, ты не посмеешь, старая ведьма! — прошипел Эван, поворачиваясь ко мне. Его лицо побагровело от ярости, вены на висках вздулись. Вся светская благопристойность слетела с него окончательно. — Ты оставишь меня ни с чем?! Дом записан на компанию! Мои счета…
— Счета компании заморожены сегодня утром в восемь часов, — методично, точно палач, опускающий топор, продолжал мистер Холден. — А личные счета мистера Вейла имеют отрицательный баланс в размере четырехсот двадцати тысяч долларов, поскольку совет директоров отозвал право овердрафта. Лизинговые автомобили подлежат возврату до исхода сегодняшнего дня. Личные вещи мистера Вейла уже упакованы в мусорные мешки и выставлены за порог резиденции на Саут-стрит. Замки были заменены два часа назад.
Селеста вскрикнула, отшатнувшись от Эвана, словно тот внезапно превратился в зачумленного. — Эван? Что это значит?! Ты же говорил, что все принадлежит тебе! Ты говорил, что мы переезжаем в пентхаус! Мое колье… моя машина…

— Замолчи, идиотка! — рявкнул он на нее, грубо оттолкнув руку женщины. Его дыхание стало хриплым и прерывистым.
Но самый сокрушительный удар был еще впереди. Мистер Холден не закончил. Он перевернул последнюю страницу, на которой виднелись не ровные машинописные строки, а четкий, летящий почерк моей дочери. Знакомые с детства завитки букв. Чернила казались свежими, будто Эмма вывела эти слова всего несколько мгновений назад.
— Здесь есть особое распоряжение, адресованное лично вам, мистер Вейл, — голос пожилого юриста стал глубже и обрел зловещую торжественность. — Я зачитаю его дословно:
«Эван. Если ты слушаешь это, значит, твой план удался, и меня больше нет. Ты думал, что я слаба. Ты думал, что моя беременность сделала меня слепой и беспомощной куклой. Ты полагал, что я не замечала, как ты изо дня в день подсыпал токсичные примеси в мои витамины для беременных, вызывая приступы удушья и аритмии, имитируя естественные осложнения гестоза».
В церкви воцарилась гробовая, леденящая кровь тишина. Люди замерли, боясь вздохнуть. Несколько человек в задних рядах в ужасе прикрыли рты руками.
Эван покачнулся. Вся краска схлынула с его щек, оставив смертельную, пепельную бледность. Его губы беззвучно зашевелились, пытаясь выдавить хоть слово отрицания, но язык не повиновался ему.
— «Я знала все, Эван», — читал Холден, и казалось, что в тишине храма звучит сам призрак моей бедной девочки. — «Но я не могла рисковать жизнью моего малыша в открытой войне с тобой, пока не собрала абсолютные доказательства. Я заменила капсулы на безвредный мел еще месяц назад. А те ампулы и порошки, что ты заботливо прятал за панелью в ванной комнате, были тщательно описаны, сфотографированы и отправлены в лабораторию судебной токсикологии. Я знала, что ты не остановишься. И когда в тот дождливый вечер на горной дороге у моей машины отказали тормоза — те самые тормоза, которые твой приятель из автосервиса “осматривал” накануне — я поняла, что проиграла битву за собственное дыхание. Но я выиграла войну за правду. Ребенок не выжил, и я ухожу вслед за моим маленьким ангелом. Но я оставляю тебе подарок, Эван. Этот подарок ждет тебя прямо здесь».
Мистер Холден опустил бумагу.
В ту же секунду массивные дубовые двери церкви с глухим грохотом распахнулись. Тяжелые створки ударились о каменные стены, впуская внутрь холодный порыв осеннего ветра и серый дневной свет.
По центральному проходу, чеканя шаг тяжелыми форменными ботинками, двинулись четверо детективов полиции штата во главе со старшим следователем отдела по расследованию убийств капитаном Миллером. За ними следовали двое оперативников в бронежилетах. Металлический блеск наручников на поясе офицера холодно сверкнул в свете церковных паникадил.
Селеста в панике взвизгнула и бросилась к боковому выходу, но путь ей мгновенно преградила женщина-полицейский в строгом костюме: — Стоять на месте, мисс Дюбуа. Вы проходите как соучастница в подготовке заказного убийства с целью завладения чужим имуществом. Руки так, чтобы я их видела.
Эван попятился назад, сшибая подставки с поминальными свечами. Тяжелые кованые подсвечники с грохотом повалились на пол, горячий воск брызнул на его начищенные туфли, но он даже не заметил этого. В его расширенных от животного ужаса зрачках отражалось неотвратимое крушение всего его мира.
— Это ложь! Это клевета! — истошно закричал он, срывая голос до хриплого визга. — Эмма попала в аварию! Это был несчастный случай! Дождь, туман, скользкая дорога! Вы ничего не докажете! У вас ничего нет!
Капитан Миллер подошел вплотную к Эвану и достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо ордер на арест:
— Эван Вейл, вы арестованы по обвинению в умышленном убийстве первой степени вашей супруги Эммы Эллис-Вейл, убийстве нерожденного ребенка и покушении на мошенничество в особо крупных размерах. Экспертиза тормозной системы автомобиля завершена сегодня утром: тормозные шланги были перерезаны специальным инструментом, на котором обнаружены ваши отпечатки пальцев и частицы кожи. Кроме того, ваш сообщник из мастерской уже два часа дает признательные показания в окружной прокуратуре в обмен на сделку со следствием.
— Нет… нет, пустите меня! — взвыл Эван, когда двое крепких оперативников заломили ему руки за спину.
Раздался резкий, сухой щелчок блокирующихся стальных наручников. Звук этот прозвучал слаще любой церковной молитвы. Золотые часы, которыми он так хвастливо поправлял манжеты всего пятнадцать минут назад, безжалостно врезались в запястья под напором казенного железа.

Эвана развернули к выходу. Проходя мимо открытого гроба, он судорожно дернулся и поднял глаза на меня. В этих глазах больше не было ни капли прежнего лоска, ни следа надменного триумфатора. Там плескалась первобытная, жалкая, молящая паника утопающего.
— Маргарет… пожалуйста… Маргарет, вы же знаете, как я любил ее! — заскулил он, и слюна брызнула из его перекошенного рта. — Скажите им! Наймите адвокатов! У вас же есть деньги, все деньги мира! Не оставляйте меня, мне грозит смертная казнь! Пощадите меня ради памяти Эммы!
Я сделала один медленный, выверенный шаг вперед.
Мой взгляд упал на него — тяжелый, как надгробная плита, не знающий ни тени сомнения, ни капли христианского всепрощения. Я подошла вплотную, так близко, что он почувствовал мое ледяное дыхание.
— Моя дочь была слишком чистой и доброй для этого мира, Эван, — произнесла я тихим, спокойным голосом, в котором звенела вековая сталь. — Она надеялась, что в тебе осталась хоть капля человечности, и поплатилась за это жизнью. Но я — не Эмма. Я хоронила мужа, я строила эту империю с нуля, я видела сотни таких ничтожеств, как ты. Ты думал, что заберешь ее свет, ее имя и ее богатство, а взамен бросишь старую мать рыдать на пепелище?
Я наклонилась к самому его уху и отчетливо, раздельно прошептала:
— Ты не получишь смертную казнь, Эван. Я потрачу каждый цент из миллионов Эммы на лучших юристов страны, чтобы тебе не вынесли быстрый приговор. Я позабочусь о том, чтобы ты получил пожизненное заключение в самой суровой федеральной тюрьме максимальной безопасности. Без права на досрочное освобождение. Ты будешь просыпаться в сырой одиночной бетонной конуре каждое утро на протяжении следующих сорока или пятидесяти лет. И каждую секунду своего жалкого существования ты будешь помнить лицо моей дочери, ее холодные руки и этот день, когда ты решил посмеяться у ее гроба.
Эван задрожал всем телом. В его взгляде погасла последняя надежда. Он попытался что-то крикнуть, но оперативники жестко толкнули его вперед по проходу.
Селесту, размазывающую дорогую тушь по лицу и истошно рыдающую о несправедливости судьбы, волокли следом. Ее каблуки больше не щелкали победным маршем — она волочила ноги, спотыкаясь о подолы пальто испуганных прихожан. Двери церкви с глухим стуком захлопнулись за их спинами, отсекая вой полицейских сирен снаружи.
В святилище снова воцарилась священная тишина.
Я вернулась к гробу. Священник опустил глаза, тихо перекрестился и неслышным жестом показал хору продолжать прерванную службу. Полифоническое, печальное и торжественное пение вновь поплыло под сводами, омывая скорбящие души чистой волной покаяния.
Я протянула руку и опустила сухую ладонь на неподвижные, восковые пальцы Эммы. Кожа моей девочки была холодной, но теперь этот холод больше не казался мне проклятием бессилия. Справедливость свершилась прямо здесь, перед лицом Бога и людей.
— Спи спокойно, моя милая девочка, — прошептала я, чувствуя, как по щеке наконец скатилась одна-единственная, обжигающая, очищающая слеза. — Спи, мое солнышко. Он больше никогда не причинит тебе зла. Мама обо всем позаботилась.
Я поцеловала ее бледный, безмятежный лоб, пахнущий ладаном и полевыми цветами, отступила на шаг назад и расправила плечи. Впереди была долгая, тяжелая судебная битва, жизнь в опустевшем огромном доме и нескончаемые дни траура. Но внутри меня больше не было бури. Там поселилась гранитная несокрушимая твердость.
Священник подошел к гробу, поднял кадило, и церемония прощания продолжилась — теперь уже чистая от скверны, лжи и предательства.