Часть 2: Правда за закрытыми дверями

Пластиковая бутылочка с глухим стуком ударилась о глянцевый линолеум больничного коридора, покатилась в сторону кулера и остановилась у носка чьего-то ботинка. Молочная смесь расплескалась по полу белым неровным пятном. Малыш в коляске вздрогнул от резкого звука и захныкал, выронив плюшевого жирафа.

В педиатрическом отделении повисла та особая, звенящая тишина, которая бывает только за секунду до бури. Никто не пошевелился. Медсестра за стойкой регистрации замерла с ручкой в руке. Пожилой мужчина с журналом медленно опустил его на колени.

Кеннет Бойд не спеша шел по коридору. Его темное кашемировое пальто было влажным от осеннего дождя, а под мышкой он держал плотную картонную папку, перевязанную бечевкой. Он не выглядел как человек, пришедший поболтать. Он выглядел как судья, вошедший в зал заседаний, когда приговор уже подписан.

Коннор перевел взгляд с бледной, словно мел, Мелинды на приближающегося мужчину, потом снова на меня. Его самодовольная ухмылка начала сползать с лица, уступая место раздраженному недоумению.

— Кто это? — резко спросил Коннор, делая полшага вперед, словно пытаясь загородить собой коляску, хотя на самом деле он пытался вернуть себе контроль над пространством. — Кирстен, что это за цирк?

— Это не цирк, Коннор, — спокойно ответила я, убирая планшет под мышку. — Это Кеннет Бойд. Мой адвокат.

Кеннет остановился в двух шагах от нас. Он даже не взглянул на Коннора. Его холодные, внимательные глаза были прикованы исключительно к Мелинде.

— Добрый день, доктор Синклер, — произнес он ровным, хорошо поставленным баритоном, который легко разносился по пустому пространству холла. — Прошу прощения, что отрываю вас от работы. Я звонил в ординаторскую, мне сказали, что вы на обходе в педиатрии.

— Все в порядке, Кеннет. У меня есть десять минут до совещания, — я посмотрела на Мелинду, которая теперь вцепилась в ручку коляски так сильно, что костяшки ее пальцев побелели. — Похоже, вы с мисс Трэвис уже знакомы.

Мелинда судорожно сглотнула. Ее грудь тяжело вздымалась, словно ей внезапно перестало хватать воздуха.

— Кеннет… — прошептала она, и в этом одном слове было столько животного страха, что даже Коннор нахмурился и повернул к ней голову.

— Откуда ты его знаешь? — потребовал он ответа, повышая голос. — Мелинда, что происходит?

— Позвольте мне объяснить, мистер Флеминг, — вмешался Кеннет, доставая из кармана пальто очки в тонкой металлической оправе и неторопливо надевая их. — Поскольку вы так громко обсуждали здесь вопросы отцовства и семейных ценностей всего минуту назад, я полагаю, вам будет крайне интересно узнать, почему ваше имя фигурирует в деле о мошенничестве и подлоге.

Коннор рассмеялся — коротко, нервно и совершенно неубедительно.

— Мошенничестве? О чем вы несете? Мы развелись год назад! Все имущество разделено, алиментов нет, я ей ничего не должен!

— О, речь идет не о вашем разводе с доктором Синклер, — мягко поправил его Кеннет. Он развязал бечевку на папке и извлек оттуда несколько листов с синими гербовыми печатями. — Речь идет о человеке, который сидит в этой коляске. И о том, как вы оба решили распорядиться чужими деньгами.

Я молча наблюдала за лицом бывшего мужа. За семь лет брака я изучила каждую его микровыражение. Сейчас я видела, как в его голове шестеренки пытаются провернуться, но не могут зацепиться друг за друга. Он не понимал. Он искренне не понимал, при чем тут его сын.

— Не смейте впутывать моего ребенка в ваши грязные игры! — рявкнул Коннор, краснея от гнева. — Это мой сын! Лиам! Ему ровно год! Я присутствовал при его рождении!

— Правда? — Кеннет слегка приподнял бровь. — Очень трогательно. А теперь скажите мне, мистер Флеминг, известно ли вам имя Артур Пендлтон?

При звуке этого имени Мелинда издала тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип, и отступила на шаг, едва не опрокинув коляску. Я инстинктивно шагнула вперед и придержала раму рукой, успокаивающе погладив малыша по спинке. Мальчик перестал плакать и с любопытством уставился на меня своими большими голубыми глазами.

Коннор замер. Он моргнул раз, другой.

— Артур Пендлтон? — переспросил он медленно. — Это… это же бывший босс Мелинды из инвестиционного фонда в Бостоне. Старик, который умер прошлой осенью от сердечного приступа. При чем тут он?

— При том, мистер Флеминг, что мистер Пендлтон был не просто работодателем вашей спутницы, — Кеннет открыл папку и протянул Коннору первый документ. — Он был ее любовником на протяжении почти двух лет. И за три месяца до своей смерти он составил завещание, согласно которому учредил трастовый фонд на три миллиона долларов на имя своего единственного биологического сына. Мальчика, рожденного Мелиндой Трэвис.

В коридоре кто-то громко ахнул. Медсестра за стойкой прикрыла рот ладонью.

Коннор смотрел на бумагу в руке так, словно она была написана на мертвом языке. Он не брал ее. Он просто пялился на строчки, которые держал перед ним адвокат.

— Это… это какая-то ошибка, — выдавил он, качая головой. — Бред. Фальшивка. Кирстен, ты заплатила ему, чтобы он это напечатал? Ты настолько жалкая, что не можешь смириться с тем, что я счастлив?

— Посмотри на дату рождения Лиама, Коннор, — тихо сказала я. Мне даже не нужно было повышать голос. В этой тишине каждый шепот звучал как выстрел. — Он родился шестнадцатого октября прошлого года. Мы с тобой подали на развод в сентябре. Посчитай. Девять месяцев назад был январь. В январе мы еще жили в одном доме, ты клялся мне, что задерживаешься на работе, а Мелинда приходила ко мне пить чай и утешать меня, когда я плакала из-за очередного неудачного цикла ЭКО.

Коннор резко повернулся к Мелинде. Его лицо исказилось так, что на мгновение мне стало страшно за нее.

— Скажи ему, что он врет! — зарычал Коннор, хватая ее за локоть. — Мелинда! Скажи ему, что Лиам мой!

Мелинда зажмурилась. По ее щекам покатились крупные, тяжелые слезы, размазывая безупречный макияж. Она не вырывалась. У нее просто не осталось сил сопротивляться.

— Прости меня, Коннор… — прошептала она, глядя в пол. — Артур был женат. Когда я забеременела, он сказал, что не может признать ребенка публично, пока не уладит дела с разводом. Он обещал, что обеспечит нас на всю жизнь, но мне нужен был кто-то… кто-то, кто даст ребенку фамилию и прикрытие. А ты так отчаянно хотел стать отцом. Ты так ненавидел Кирстен за то, что она не могла тебе этого дать…

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые.

Я смотрела на Коннора и видела, как рушится весь его мир. Тот самый мир, который он так гордо демонстрировал пять минут назад перед зрителями в больничном холле. Весь его триумф, вся его показная снисходительность, его жестокие слова о моей «неполноценности» — все это в одно мгновение превратилось в пепел.

— Но… зачем тогда адвокат? — прохрипел Коннор, глядя на Кеннета побелевшими глазами. — Если старик оставил им деньги, при чем тут я? И при чем тут Кирстен?

Кеннет сухо усмехнулся и перевернул страницу в своей папке.

— Видите ли, мистер Флеминг, вдова покойного мистера Пендлтона оспорила завещание два месяца назад. Она потребовала проведения генетической экспертизы. И вот тут начинается самое интересное. По условиям траста, деньги предназначены исключительно для содержания ребенка. Однако за последние восемь месяцев со счетов, к которым мисс Трэвис получила временный доступ в качестве опекуна, было снято более четырехсот тысяч долларов.

— Я не брал никаких денег! — выкрикнул Коннор, отшатываясь от Мелинды, словно она была заразной. — Я понятия не имел ни о каком трасте!

— Возможно, вы не знали об источнике, мистер Флеминг, — спокойно продолжил Кеннет. — Но именно на эти средства была куплена ваша новая машина. Именно этими деньгами был оплачен первоначальный взнос за таунхаус, который вы оформили на себя в прошлом месяце. И именно поэтому мисс Трэвис привела ребенка сегодня в эту больницу. Суд обязал ее сдать образец ДНК для сверки с биологическим материалом покойного мистера Пендлтона в независимой лаборатории. Лаборатория находится на третьем этаже этого здания.

Я медленно выдохнула. Вот почему Мелинда была так напугана, когда увидела меня. Она знала, что я работаю здесь. Она знала, что рано или поздно правда всплывет, но не ожидала, что столкнется со мной прямо перед процедурой.

— А при чем здесь доктор Синклер? — спросил Коннор, все еще пытаясь ухватиться хоть за какую-то соломинку. — Это не ее дело!

— Это стало моим делом вчера вечером, Коннор, — ответила я, доставая из кармана халата сложенный вдвое медицинский бланк. — Когда главврач попросил меня как ведущего специалиста отделения подписать разрешение на проведение внеплановой генетической экспертизы для несовершеннолетнего пациента Лиама Флеминга. Я увидела фамилию отца в анкете. А потом я увидела результаты предварительного скрининга крови, который сделали при поступлении.

Я сделала паузу, глядя прямо ему в глаза.

— У тебя вторая отрицательная группа крови, Коннор. Я помню это наизусть, потому что семь лет заполняла твои медицинские карты во всех клиниках репродуктологии страны. У Мелинды — первая отрицательная. У двух людей с отрицательным резус-фактором физически не может родиться ребенок с положительным резусом. А у Лиама — третья положительная.

Коннор замер. Он медленно перевел взгляд на коляску. Мальчик в это время счастливо улыбался, протягивая пухлые ручки к моему блестящему стетоскопу.

— Ты… ты знала, — прошептал Коннор, глядя на меня так, словно впервые видел в жизни. — Когда я говорил тебе все это… там, в коридоре… про семью… про то, что ты не можешь иметь детей… ты уже знала.

— Да, — просто сказала я. — Я знала.

— И почему ты ничего не сказала сразу?! — в его голосе прорвалась истерика. — Ты стояла и улыбалась! Ты позволила мне выставить себя полным идиотом перед всеми этими людьми!

— Я ничего тебе не позволяла, Коннор, — мой голос звучал твердо и абсолютно спокойно. — Ты сам выбрал унизить женщину, которая семь лет терпела твои упреки. Ты сам решил устроить спектакль в общественном месте. Я просто не стала мешать тебе доиграть твою роль до конца.

Я повернулась к Кеннету.

— Кеннет, вы передали документы представителям суда?

— Да, доктор Синклер, — кивнул адвокат, убирая бумаги обратно в папку. — Вдова мистера Пендлтона уже подала иск о возврате незаконно растраченных средств траста. Счета мисс Трэвис заморожены с сегодняшнего утра. А поскольку недвижимость и автомобиль мистера Флеминга были приобретены на средства, имеющие криминальное происхождение в рамках гражданского иска о мошенничестве, на них также наложен арест до выяснения всех обстоятельств.

Коннор схватился за голову обеими руками. Он выглядел так, словно у него подкосились ноги. Его идеальный костюм, начищенные до блеска туфли, весь его напускной лоск — все это вдруг показалось дешевой декорацией, которая рухнула под тяжестью реальности.

— Я ухожу, — выдавил он, не глядя ни на меня, ни на Мелинду, ни на ребенка, которого еще пять минут назад называл смыслом своей жизни. — Я не имею к этому никакого отношения. Я подам на аннулирование отцовства сегодня же.

Он развернулся и почти побежал к лифтам, споткнувшись о собственную сумку для подгузников, которую так и бросил на полу. Двери лифта закрылись за ним с тихим металлическим звоном.

Мелинда осталась стоять одна посреди коридора. Она тихо плакала, закрыв лицо руками. Рядом с ней на полу все еще белела лужица пролитого молока.

Я посмотрела на нее. Во мне не было ни злорадства, ни триумфа. Только странная, легкая пустота — та самая, которая приходит, когда многолетняя тяжелая болезнь наконец отступает, оставляя после себя лишь тишину и возможность дышать полной грудью.

Я подошла к стойке регистрации, взяла у ошеломленной медсестры пачку бумажных салфеток и вернулась к коляске. Я присела на корточки, подняла с пола плюшевого жирафа, протерла его и протянула малышу. Он радостно схватил игрушку и прижал к себе.

Затем я поднялась и положила салфетки на ручку коляски.

— Вытри лицо, Мелинда, — сказала я без злости. — И сходи к педиатру в четвертый кабинет, пусть осмотрят Лиама перед тем, как вы пойдете в лабораторию. Ребенок не виноват в том, что его взрослые оказались трусами.

Мелинда подняла на меня красные, опухшие глаза.

— Кирстен… прости меня. Я не хотела…

— Не надо, — мягко перебила я ее, поправляя воротник белого халата. — Тебе не у меня нужно просить прощения. А у него.

Я кивнула на малыша, повернулась и пошла по коридору в сторону конференц-зала. Мои шаги звучали четко и уверенно.

На часах было без двух минут десять. Я успевала на совещание вовремя. И впервые за долгие годы я шла вперед, не чувствуя за спиной ни единого груза прошлого.

Эпилог

Прошло восемь месяцев. Весна в этом году выдалась теплой и ранней: деревья вдоль больничного парка уже покрылись нежной зеленой листвой, а утреннее солнце заливало светом окна моего нового кабинета на четвертом этаже.

После той истории в педиатрическом отделении моя жизнь изменилась — не резко, не как в кино, а спокойно и закономерно, как выздоровление после долгой зимы. Меня назначили заведующей отделением клинической диагностики. Работа по-прежнему занимала много времени, но теперь никто не упрекал меня за любовь к профессии. Никто не заставлял меня чувствовать себя виноватой за то, кем я являюсь.

О судьбе Коннора и Мелинды я узнала лишь обрывки — из случайных разговоров общих знакомых и редких звонков Кеннета, когда мы закрывали последние формальности по моему старому дому.

Коннор действительно аннулировал отцовство. Но суд обязал его продать и таунхаус, и машину, чтобы вернуть деньги в трастовый фонд ребенка. Потеряв все сбережения и репутацию в своей фирме, он уехал в другой штат, пытаясь начать все с нуля. Говорили, он сильно сдал и перестал улыбаться своей фирменной снисходительной улыбкой.

Мелинде пришлось еще тяжелее. Генетическая экспертиза подтвердила отцовство Артура Пендлтона. Вдова миллионера, убедившись, что мальчик действительно является наследником ее покойного мужа, отозвала иск о мошенничестве при одном жестком условии: траст остается под строгим контролем независимых управляющих до совершеннолетия Лиама, а сама Мелинда получает лишь фиксированное ежемесячное пособие на содержание сына, без права распоряжаться основным капиталом. Ей пришлось переехать в скромную квартиру на окраине и устроиться на обычную офисную работу.

Но однажды в мае, когда я выходила из больницы после вечерней смены, я увидела их в парке через дорогу.

Мелинда сидела на деревянной скамейке в простой джинсовой куртке и кедах, без привычного лоска и дорогих украшений. Рядом с ней по траве неуверенно топал полуторагодовалый Лиам, держась за ее руку и звонко смеясь, когда мимо пробегала собака.

Она заметила меня. На мгновение ее плечи напряглись, но затем она просто коротко кивнула — без слез, без заискивания, как человек, который наконец-то принял последствия собственных поступков и научился жить с ними.

Я кивнула ей в ответ и пошла дальше к своей машине.

Села за руль, положила сумку на пассажирское сиденье и посмотрела в зеркало заднего вида. Там, в закатном свете, оставалось все то, что когда-то казалось мне концом света. А впереди была тихая дорога домой, ужин с друзьями и жизнь, в которой мне больше никогда не придется доказывать свою ценность тем, кто не умеет любить.

Leave a Reply