Больничная палата частной клиники «Сент-Джуд», закрытой для посторонних глаз и охраняемой людьми Эдриана Кросса, пахла озоном, антисептиком и свежесваренным кофе. Я лежала на высокой функциональной кровати, подключенная к кардиомонитору, который ровным, ритмичным писком отсчитывал два сердцебиения: мое и моего нерожденного сына.

За окном по-прежнему бушевала метель, засыпая снегом огни ночного города, но здесь, за бронированными стеклами, царила тишина.
Эдриан Кросс сидел в кресле у моей постели. Он снял свое длинное черное кашемировое пальто, оставшись в безупречно скроенной темно-синей рубашке с закатанными рукавами. Вблизи его сходство со мной было пугающе очевидным: тот же разрез глаз, та же линия скул, тот же упрямый изгиб подбородка, который я каждое утро видела в зеркале и всегда считала наследием матери.
— Твоя мать, Клара, запретила мне приближаться к тебе двадцать восемь лет назад, — тихо произнес он, глядя на мои перебинтованные руки. В его голосе, привыкшем отдавать приказы многомиллиардной корпорации, звучала глухая, застарелая боль. — У меня тогда не было ничего, кроме долгов и амбиций. Она вышла замуж за человека, который дал тебе фамилию и спокойную жизнь, и взяла с меня слово, что я не стану разрушать вашу семью. Я сдержал слово, Елена. Я следил за тобой издалека. Покупал твои картины через подставных лиц. Оплачивал твои выставки. И когда ты вышла замуж за Виктора… я проверил его. Он казался безупречным: успешный девелопер, безукоризненная репутация, ни одного пятна в биографии. Я позволил себе поверить, что ты в безопасности.
Я горько усмехнулась, хотя каждый вдох отдавал острой болью в сломанных ребрах.
— Он был безупречен, пока его строительная империя не оказалась на грани банкротства полгода назад, — прошептала я. — Я узнала об этом случайно, когда нашла в его кабинете уведомления о дефолте по облигациям. Он задолжал сорок два миллиона долларов. А три месяца назад он убедил меня оформить полис страхования жизни на пятьдесят миллионов — якобы «для защиты нашего будущего ребенка». Он даже сам выбрал страховую компанию. Cross Atlantic Insurance Group. Он выбрал лучшую компанию на побережье, не подозревая, что ее владелец — мой отец.
Эдриан медленно кивнул. Его стальные глаза сузились.
— Вчера вечером, когда в горах начался шторм, сработал маячок экстренного вызова в твоем автомобиле, сигнал которого я много лет назад приказал продублировать на мой личный сервер безопасности. Когда машина остановилась у утеса Блэкхорн, а затем твой телефон резко потерял высоту и сигнал оборвался, я поднял свой вертолет через четыре минуты. Врачи говорят, еще двадцать минут на том уступе — и началось бы необратимое переохлаждение.
Я закрыла глаза, вспоминая ледяной ветер, режущий лицо, и смех Виктора над пропастью. «Расслабься, Елена! Ребенок не будет долго мучиться». И сладкий, ядовитый голос Серены, моей бывшей лучшей подруги, которую я сама познакомила с Виктором на нашей годовщине свадьбы два года назад. «Она мертва?» — «За пятьдесят миллионов долларов? Лучше бы ей быть мертвой».

Боль в ребрах отступила. На смену ей пришло ледяное, кристально ясное спокойствие.
— Что сейчас делает Виктор? — спросила я, открывая глаза.
Эдриан достал из внутреннего кармана пиджака планшет и повернул экран ко мне.
— В шесть утра он явился в полицейский участок округа с разбитой губой и ссадинами на руках. Заявил, что во время метели вы вышли из машины у смотровой площадки утеса Блэкхорн, чтобы сфотографировать бурю, поскользнулись на обледенелом краю, а он якобы пытался удержать вас, но не смог. Спасатели осмотрели уступ с воздуха утром — там была только твоя порванная перчатка и следы крови. Тело, по официальной версии, унесло лавиной в ледяное ущелье на глубину трехсот футов, где поиски невозможны до весны.
— И он тут же подал заявление на выплату страховки?
— Через два часа после выхода из полиции, — подтвердил Эдриан, и в его голосе зазвенела сталь. — Его адвокат связался с нашим отделом урегулирования убытков, требуя ускоренного рассмотрения дела в связи с «трагическими обстоятельствами» и необходимостью срочного погашения кредитных обязательств его компании. Он назначил твои похороны на пятницу в соборе Святого Патрика. С пустым гробом. В прессе уже вышли статьи: «Скорбящий вдовец теряет беременную жену в снежной буре». Он дает интервью со слезами на глазах.
Я посмотрела на свое отражение в темном стекле окна. На левой щеке белела свежая повязка, скрывающая швы. Запястье правой руки было заковано в легкий полимерный гипс. Но внутри меня билось сердце моего сына — сильное, упрямое, выжившее вопреки всему.
— Не отказывайте ему в выплате, Эдриан, — тихо сказала я.
Отец удивленно приподнял бровь.
— Ты хочешь, чтобы этот ублюдок получил пятьдесят миллионов?
— Я хочу, чтобы он поверил, что победил, — ответила я, чувствуя, как губы растягиваются в холодной улыбке. — Одобрите выплату. Выпишите ему чек или подготовьте банковский перевод с условием, что окончательное подписание документов о закрытии полиса и передаче прав на активы состоится в пятницу… сразу после панихиды. Пусть он придет в собор, наденет траурный костюм, примет соболезнования всего высшего общества города и почувствует вкус триумфа. А я приду на собственные похороны.
Эдриан смотрел на меня несколько секунд, а затем в его глазах вспыхнул огонек мрачного восхищения.
— Ты действительно моя дочь, Елена, — сказал он. — Но врачи не отпустят тебя без наблюдения. И твой сын…
— К пятнице я буду на тридцать седьмой неделе, — перебила я. — Акушеры сказали, что малыш в полном порядке, плацента не пострадала, ушибы поверхностные. Мне нужно всего два часа в пятницу днем. Рядом будет дежурить бригада врачей. Пожалуйста, отец. Если я не сделаю этого сама, я никогда не смогу спокойно спать.
Эдриан молча сжал мою здоровую руку.

— У тебя будет не только бригада врачей, — произнес он тихо. — У тебя будет весь прокурорский корпус штата.
Следующие три дня прошли в строжайшей тайне. О том, что я жива, знали только пять человек: Эдриан, два его самых доверенных врача из частного крыла клиники, начальник службы безопасности и окружной прокурор штата Нью-Йорк Дэвид Вэнс, которому Эдриан лично передал данные со спутникового маячка, записи с камер дорожного наблюдения на трассе к утесу Блэкхорн и заключение криминалистов.
На записи с камеры заправки в пяти милях от утеса, сделанной за двадцать минут до падения, было отчетливо видно, что за рулем внедорожника сидел Виктор, на переднем пассажирском сиденье — я, а на заднем сиденье, пригнувшись, сидела женщина в светлом пальто. Серена. Кроме того, криминалисты клиники сняли с моей разорванной шубы микрочастицы ткани мужского кашемирового пальто Виктора и следы его эпителия под моими ногтями — я успела вцепиться ему в рукав, когда он толкал меня в пропасть.
Это была не случайность. Это было хладнокровное, заранее спланированное двойное убийство.
Наступила пятница.
Утро выдалось морозным и ясным — после трехдневного бурана небо над городом было пронзительно голубым, а снег сверкал на солнце, словно рассыпанные бриллианты.
Собор Святого Патрика был переполнен. Виктор умел устраивать спектакли. У алтаря стоял закрытый белый гроб, утопающий в белых розах и лилиях, рядом — мой огромный портрет в траурной рамке. В первых рядах сидели бизнес-партнеры Виктора, банкиры, перед которыми он задолжал десятки миллионов, журналисты и светские знакомые.
Виктор стоял у кафедры в безупречном черном костюме. На его лице застыла маска глубочайшего, безутешного горя. Рядом с ним, в первом ряду, сидела Серена в элегантном черном платье с вуалью, периодически промокавшая глаза кружевным платком и поддерживающая «убитого горем вдовца» за руку.
Я видела все это на экране планшета, сидя в тонированном бронированном лимузине у бокового входа в собор. Рядом со мной сидел Эдриан, а на переднем сиденье дежурили акушер-гинеколог и телохранитель.
На мне было длинное темно-синее платье из плотного шелка, идеально скрывавшее гипс на руке под широким рукавом, но подчеркивающее мой большой, округлый живот. На левой щеке поверх аккуратного косметического шва был наклеен тонкий телесный пластырь. Я отказалась от инвалидного кресла. Я собиралась войти туда на своих ногах.
— Готова? — спросил Эдриан, подавая мне руку.
— Как никогда в жизни, — ответила я.
Внутри собора голос Виктора дрожал от напускных рыданий, разносясь под высокими сводами через микрофон:
— Елена была светом моей жизни… Когда она сорвалась с утеса, я пытался удержать ее, но стихия оказалась сильнее… Наш нерожденный сын так и не увидел этот мир, но я знаю, что сейчас они вместе на небесах. И я клянусь, что продолжу ее дело, что ее имя будет жить вечно…
В этот момент тяжелые дубовые двери главного входа в собор с глухим стуком распахнулись.
Поток яркого дневного света хлынул в центральный проход, разрезая полумрак храма.
Головы сотен людей одновременно повернулись назад. По рядам прокатился сначала тихий шепот, затем чей-то сдавленный вскрик, а потом в огромном соборе повисла такая гробовая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи у алтаря.
Я медленно шла по красной ковровой дорожке между рядами. Шаг за шагом. Опираясь на руку Эдриана Кросса, человека, чье лицо знал каждый финансист и политик в этом зале.
Виктор замер за кафедрой.
Микрофон, задетый его локтем, издал пронзительный свист. Лицо Виктора за одну секунду потеряло весь цвет, став белее лилий на пустом гробу. Его рот приоткрылся, глаза расширились до предела, в них плескался первобытный, животный ужас, словно он увидел восставшего из могилы призрака.
Серена в первом ряду вскочила со скамьи, схватившись за горло, и ее сумочка с грохотом упала на каменный пол.
Я дошла до самого алтаря и остановилась в пяти шагах от Виктора, прямо напротив белого гроба с моим портретом.

— Продолжай, Виктор, — мой голос прозвучал негромко, но в абсолютной тишине собора каждое слово эхом отразилось от каменных стен. — Не останавливайся. Мне очень интересно послушать, как именно ты пытался меня удержать, когда толкал в спину на краю утеса Блэкхорн.
— Е-елена… — прохрипел он, отступая на шаг назад и спотыкаясь о ступеньку алтаря. — Это… это невозможно… Ты… ты упала…
— Я упала на уступ в ста футах ниже, Виктор, — ответила я, положив ладонь на свой живот. — И наш сын выжил. Несмотря на то, что ты сказал Серене, будто он «быстро замерзнет». Кстати, отличное черное платье, Серена. Тебе очень идет траур. Жаль, что он тебе не пригодится.
По залу пронесся оглушительный гул. Журналисты в задних рядах мгновенно вскинули камеры, вспышки защелкали одна за другой, освещая перекошенное от паники лицо Виктора. Банкиры в первом ряду переглянулись с каменными лицами — они мгновенно поняли, что их сорок два миллиона долларов только что превратились в пыль.
— Это бред! У нее шок! Она ударилась головой! — заорал Виктор, окончательно теряя самообладание и тыча в меня дрожащим пальцем. — Она сама поскользнулась! Я пытался спасти ее! Спросите у кого угодно!
— Спросим у криминалистов, мистер Вэнс? — раздался холодный мужской голос со стороны бокового нефа.
Из-за колонн вышли окружной прокурор Дэвид Вэнс и четверо детективов отдела по расследованию убийств в сопровождении судебных приставов.
— Виктор Хоторн, — громко произнес старший детектив, подходя к алтарю и доставая наручники, — вы арестованы по обвинению в покушении на убийство первой степени, покушении на убийство нерожденного ребенка и мошенничестве со страховкой в особо крупном размере. А вы, мисс Серена Вейл, — второй детектив повернулся к побледневшей Серене, которая пыталась протиснуться к выходу, — арестованы как соучастница преступления и за укрывательство особо тяжкого деяния.
— Нет! Нет, это он все придумал! Это его долги! Он сказал, что нам нужны эти пятьдесят миллионов! — завизжала Серена на весь собор, когда на ее запястьях защелкнулись стальные браслеты. — Я даже не выходила из машины! Я никого не толкала!
Виктор бросил на нее взгляд, полный такой ненависти, что, казалось, он готов задушить ее прямо здесь, у алтаря. Но двое дюжих детективов уже заломили ему руки за спину и повели по тому самому центральному проходу, по которому минуту назад шла я — мимо вспышек фотокамер, мимо презирающих взглядов его бывших партнеров, мимо людей, которым он еще пять минут назад лгал о своей великой скорби.
Когда двери собора захлопнулись за полицейскими машинами, я наконец позволила себе глубоко выдохнуть. Напряжение последних дней отпустило меня так резко, что колени слегка подогнулись.
Эдриан мгновенно подхватил меня под локоть, прижимая к себе.
— Все кончено, девочка, — тихо сказал он, целуя меня в макушку. — Все позади. Поехали домой.
Через три недели, в канун Нового года, в той же самой частной клинике «Сент-Джуд» я родила абсолютно здорового мальчика весом восемь фунтов. Мы назвали его Лиамом — в честь деда по материнской линии.
Суд над Виктором и Сереной состоялся следующей осенью. Записи с камер, показания Серены, пошедшей на сделку со следствием, данные спутникового маячка и экспертиза ДНК под моими ногтями не оставили защите ни единого шанса. Виктор получил пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение. Его строительная компания была ликвидирована за долги, а имя стало нарицательным символом предательства и жадности.
Я больше никогда не возвращалась в наш старый дом. Мы с Лиамом переехали в просторное поместье Эдриана на берегу океана в Коннектикуте, где я открыла собственную художественную студию с огромными панорамными окнами, выходящими на воду.
Каждое утро я просыпаюсь от смеха своего сына и вижу, как Эдриан — человек, который когда-то владел половиной страхового рынка страны, а теперь отменяет советы директоров ради того, чтобы покатать внука на плечах по саду — учит Лиама делать первые шаги.
А на моей левой щеке остался лишь тонкий, почти незаметный светлый шрам. Я никогда не свожу его лазером. Он напоминает мне о том, что даже если тебя столкнули в ледяную пропасть самые близкие люди, ты всегда можешь выжить — если у тебя есть ради кого бороться и кто-то, кто придет на свет маяка в самую темную бурю.