Доктор Карен Уитмор на мгновение заколебалась, окинув взглядом людей за моей спиной. Восемь вооруженных бойцов в тяжелых пальто рассредоточились по вестибюлю клиники Сент-Мэттью, мгновенно перекрыв выходы, лифты и лестничные клетки. Воздух в приемном отделении стал плотным, густым от скрытой угрозы. Мой телохранитель и правая рука, Лука, замер в двух шагах от меня, не отрывая руки от лацкана пиджака. Обычные санитары и дежурные медсестры за стойкой регистрации вжались в стулья, прекрасно понимая, кто именно стоит перед ними.

— Говорите, доктор. Немедленно, — мой голос прозвучал тише шепота, но в нем лязгнуло железо, от которого доктор невольно выпрямилась.
— Вашу жену нашли не дома и не на тротуаре после банального падения, мистер Маркетти, — произнесла она, понизив тон и глядя мне прямо в переносицу. — Ее обнаружили в служебном переулке позади антикварной лавки на углу Мичиган-авеню. Она лежала на обледеневшем бетоне в одной тонкой рубашке и разорванном пальто. Ее руки… запястья были стянуты промышленными пластиковыми хомутами. Их срезали парамедики скорой помощи.
Земля под ногами словно дрогнула. Звуки больничного зуммера, писк мониторов и шорох колес каталок в коридоре смазались в сплошной глухой гул, сквозь который пробивался лишь бешеный стук моего собственного сердца.
— Это было нападение? — спросил я, чувствуя, как ледяная ярость выжигает внутренности, оставляя место лишь холодному, смертоносному расчету. — Кто-то ее избил?
— У нее тяжелая закрытая черепно-мозговая травма в височной области. Удар был нанесен тупым тяжелым предметом, вероятно, рукоятью оружия или монтировкой. Кроме того, множественные гематомы на плечах и шее — следы удушения. Но самое тревожное… нападавшие намеренно пытались повредить живот. На ее теле следы от тяжелой обуви.
У меня перехватило дыхание, в глазах на секунду потемнело. Каждое слово врача падало в сознание раскаленным свинцом. Шестнадцать недель. Мой ребенок. Плоть от моей плоти, зародившаяся в ту последнюю, отчаянную ночь перед тем, как я собственноручно перечеркнул шесть лет счастья, бросив ей в лицо чудовищную ложь: «Наш брак был фикцией».
Я лгал, чтобы защитить ее. Совет пяти семей Чикаго готовился к войне, синдикат Моретти нанимал киллеров по всей Европе, и рядом со мной Елена была живой мишенью. Я думал, что, оттолкнув ее, разбив ей сердце, я подарю ей спасение. Обычную, спокойную жизнь учительницы музыки, в которой не будет запаха пороха и пятен чужой крови на коврах.
Я ошибся. Мой развод не спас ее. Он лишь лишил ее охраны.
— Ребенок, — выдавил я, сжимая кулаки так, что кольцо под кожаной перчаткой врезалось в сустав до боли. — Вы сказали, сердцебиение стабильно.
— Плод жив, мистер Маркетти. Это настоящее чудо, учитывая травмы и переохлаждение. Но у нее открылось внутреннее кровотечение в малом тазу, а на томографии головного мозга видна прогрессирующая субдуральная гематома. Давление растет. Если мы не снимем отек в ближайшие два часа, начнется необратимое повреждение коры. Мы готовим операционную номер четыре для трепанации. Но есть риск для беременности при глубоком наркозе. Нам нужно ваше письменное согласие на оперативное вмешательство с возможным прерыванием беременности ради спасения матери.
— Нет, — отрезал я без колебаний. — Вы спасете обоих. Если вы потеряете хотя бы одного из них, доктор Уитмор, это здание сгорит до основания вместе со всеми лицензиями вашего медицинского совета.
Она побледнела, но не отвела взгляда: — Мы сделаем все возможное не из страха перед вашим оружием, сэр, а потому что это наш долг. Но вы должны быть реалистом. Подпишите бумаги.

Я сорвал перчатку с правой руки, обнажив золотую полоску обручального кольца, быстро черкнул имя на бланке и отдал планшет ассистентке.
— Лука, — позвал я, не оборачиваясь.
Мой капореджиме подошел вплотную, его лицо было бледным и жестким: — Да, босс?
— Подними всех. Все четыре района. Я хочу знать, кто был в том переулке. Камеры видеонаблюдения города, частные регистраторы, уличные информаторы, патрульные копы на нашей зарплате — выверни этот город наизнанку. Если через сорок минут у меня не будет имен, я начну лично отрезать пальцы каждому смотрящему за Мичиган-авеню.
— Уже в процессе, Нико. Марко проверяет записи городской дорожной сети.
— И выставь два кольца оцепления вокруг операционного блока. Ни одна живая душа, кроме медицинского персонала, не должна переступить порог четвертого этажа. Если кто-то без халата приблизится к дверям — стрелять на поражение без предупреждения.
— Понял.
Двери операционного блока захлопнулись. Загорелась красная лампа «Идет операция».
Время превратилось в бесконечную, мучительную пытку. Я мерил шагами узкий стерильный коридор, пахнущий спиртом, хлором и безысходностью. Ава приехала через двадцать минут. Она молча села на жесткий пластиковый стул, закрыв лицо руками, ее плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Я не мог подойти к сестре. Я не заслуживал утешения. Это была моя вина. Каждая секунда ее боли, каждая капля крови Елены лежала на моих плечах.
Шесть лет назад, когда я впервые увидел ее в маленькой консерватории на окраине города, она казалась существом из другого, чистого мира. Она играла Шопена, и ее тонкие пальцы порхали над клавишами так легко, словно в мире не существовало предательства, заказных убийств и грязных миллионов. Я втянул ее в свой персональный ад, эгоистично надеясь, что ее свет спасет мою очерствевшую душу. А когда тучи сгустились, я просто вышвырнул ее на мороз, убедив, что она была всего лишь удобной декорацией.
«Was any of it real, Nico?»
Ее дрожащий шепот эхом отдавался в моей голове, заглушая тиканье настенных часов.
Прошел час. Затем второй.
Тяжелые шаги нарушили тишину коридора. Подошел Лука, держа в руках спутниковый телефон и планшет. Его челюсти были сжаты до желваков.
— Мы нашли их, Нико.
Я остановился. Внутри все сжалось в тугой стальной узел. — Кто?
— Люди Карло Моретти. Трое. Они сняли квартиру в двух кварталах от мастерской Елены неделю назад. Они знали ее маршрут. Моретти не интересовал выкуп. Он знал, что она носит твоего наследника.
Я медленно повернулся к нему. Воздух в коридоре, казалось, остыл до минусовой температуры. — Откуда Моретти узнал о ребенке, если даже я не знал?
Лука опустил глаза, и в этом жесте было больше приговора, чем в любых словах: — Информатор в клинике репродуктивного здоровья, куда Елена обратилась две недели назад для постановки на учет. Они перехватили ее медицинскую карту. Моретти хотел прислать тебе ее тело в качестве рождественского подарка, чтобы сломать тебя перед решающим ударом по северным докам.
— Где они сейчас?
— Мы перехватили их на заброшенном складе у реки. Они собирались залечь на дно до утра. Марко и ребята держат их в подвале. Они пока живы. Ждут тебя.
Я посмотрел на закрытые двери операционной. Красная лампа все еще горела. Никаких новостей. Ни звука. Между жизнью моей женщины и возмездием образовалась черная бездна.
— Нико, — тихо позвала Ава, поднимая заплаканные глаза. — Не уходи. Вдруг она… вдруг она очнется?
— Она не очнется, пока идет операция, — ответил я, натягивая перчатку обратно на руку. Голос мой звучал абсолютно мертво. — А те, кто посмел поднять руку на мою семью, не должны прожить эту ночь. Охраняй ее, Ава. Если что-то изменится — звони по прямой линии.
Дорога до доков заняла девять минут. Мой кортеж летел по заснеженному Чикаго, игнорируя светофоры и вой полицейских сирен, которые благоразумно держались на расстоянии, опознав номера моих машин.
Склад пах сыростью, ржавчиной и кровью.
В центре бетонного ангара, под единственной тусклой лампой, на коленях стояли трое мужчин. Их лица превратились в кровавое месиво — мои люди работали быстро и безжалостно. Увидев меня, входящего в круг света, старший из них, племянник Моретти по имени Энцо, попытался сплюнуть кровью мне под ноги.

— Маркетти… — прохрипел он с кривой усмешкой. — Ты опоздал. Твоя шлюха сдохнет в больнице, а твой щенок даже не увидит света. Карло заберет Чикаго.
Я не стал произносить пафосных речей. Я не повысил голоса. В мире, где я правил, слова стоили слишком дешево.
Я подошел к нему вплотную, достал из кармана пальто нож с узким лезвием и присел на корточки, заглянув в его полные ужаса глаза. Он ждал пули, быстрой и относительно безболезненной. Но он забыл, почему последние десять лет никто не смел бросить открытый вызов семье Маркетти.
— Ты тронул женщину, которая носит мою фамилию, — прошептал я ему на ухо. — И ты поднял ногу на моего нерожденного сына.
Крик, разорвавший тишину заброшенного склада через десять секунд, не был похож на человеческий.
Спустя сорок минут все было кончено. Я вытер руки влажной салфеткой, бросил окровавленные перчатки в металлическую бочку с горящим мусором и повернулся к Марко: — Соберите все ударные группы. Этой ночью синдикат Моретти прекращает свое существование. Каждый особняк, каждый подпольный клуб, каждый склад, принадлежащий Карло. К рассвету ни один человек с этой фамилией не должен дышать в пределах штата Иллинойс. Пленных не брать.
— Будет исполнено, дон Марчеtti.
Мой телефон зажужжал во внутреннем кармане. На дисплее высветилось имя сестры. Пальцы едва заметно дрогнули, когда я нажал кнопку ответа.
— Нико… — голос Авы прерывался от слез, но на этот раз в нем не было траурного отчаяния. — Операция закончилась. Доктор Уитмор вышла.
— Говори.
— Они сняли гематому. Кровотечение остановлено. Она жива, Нико. И сердце малыша бьется. Доктор говорит, это девочка.
Мобильный телефон чуть не выскользнул из ладони. В груди что-то с треском надломилось, смывая многолетний лед и пепел. Девочка. Моя дочь.
— Я еду, — выдохнул я.
Когда я вернулся в больницу, за окнами уже забрезжил серый, морозный рассвет. В городе вдалеке поднимались черные столбы дыма — мои люди методично зачищали следы империи Моретти, ставя жирную, кровавую точку в этой войне раз и навсегда. Но город больше не волновал меня. Все, что имело значение, находилось в палате интенсивной терапии на четвертом этаже.

Я снял пальто, надел стерильный медицинский халат и медленно толкнул тяжелую дверь.
Палата была наполнена тихим, размеренным писком аппаратуры жизнеобеспечения. Возле кровати мерно мигал датчик пульса, фиксируя две линии жизни: одну медленную, глубокую, и вторую — частую, крошечную, доносившуюся из динамика фетального монитора. Тук-тук-тук-тук. Это был самый прекрасный звук, который я слышал за всю свою жизнь.
Елена лежала среди белоснежных простыней. Ее голова была забинтована, на бледном, осунувшемся лице темнели страшные синяки, а губы потрескались. Но она дышала. Ее грудь мерно вздымалась и опускалась.
Я подошел к кровати на негнущихся ногах и опустился на колени прямо на холодный линолеум. Мои руки, способные без колебаний отнимать чужие жизни, боялись даже прикоснуться к ее тонким, исколотым капельницами пальцам.
— Елена… — позвал я, и мой голос сорвался, превратившись в хрип.
Я осторожно накрыл ее ладонь своей. Ее кожа была прохладной. Я прижал ее пальцы к своим губам, к щеке, не стесняясь горячих слез, которые впервые за двадцать лет обожгли мое лицо.
— Прости меня… Господи, прости меня, если сможешь…
Аппараты продолжали тихо пищать. Внезапно тонкие пальцы в моей руке слабо шевельнулись.
Я замер, боясь пошевелиться.
Длинные ресницы Елены дрогнули. Она с трудом, превозмогая тяжесть наркоза, приоткрыла глаза. Ее затуманенный взгляд блуждал по потолку, пока наконец не опустился на меня. В глубине ее зрачков отразилась боль, затем страх, а следом — узнавание.
— Ни… ко? — ее голос был едва слышным шелестом, сухим, как осенний лист.
— Я здесь, родная. Я здесь. Ты в безопасности. Больше никто и никогда не причинит тебе зла, — зашептал я, целуя каждый миллиметр ее ладони. — Все кончено. Они больше не придут.
Ее свободная рука медленно, с невероятным усилием потянулась к своему животу. Глаза наполнились паникой.
— Наш ребенок… Нико, пожалуйста… спаси его…
Я перехватил ее слабую руку и бережно прижал к ее животу, накрыв сверху своей широкой ладонью.
— Она жива, Елена. Наша дочь жива. С ней все в порядке. Я слышал ее сердце.
Елена судорожно выдохнула, закрывая глаза. Крупная слеза скатилась по ее бледной щеке, оставляя мокрый след на белой подушке. Напряжение покинуло ее хрупкое тело.
— Ты сказал… что это была ложь, — прошептала она, не открывая глаз. — В суде… ты сказал, что никогда не любил меня.
Каждое ее слово резало глубже любого кинжала. Я наклонился к самому ее уху, чувствуя слабый, родной запах ее волос, пробивавшийся сквозь больничный антисептик.
— Это была единственная ложь, которую я когда-либо произнес тебе, Елена. Я сказал это, потому что началась охота. Я думал, что без меня ты будешь в безопасности. Я думал, что вырываю свое сердце ради твоей жизни. Но я был слепцом и идиотом. Мой мир сгорел в ту секунду, когда ты вышла из зала суда.
Я осторожно поднял правую руку, показав ей золотое кольцо на безымянном пальце.
— Я не снимал его ни на секунду. Я не отпущу тебя снова. Ты можешь ненавидеть меня, ты можешь выгнать меня из своей жизни, но я поставлю всю армию Чикаго у твоих дверей. Ты и наша дочь — это единственное, ради чего бьется мое проклятое сердце.
Елена медленно открыла глаза. Она долго смотрела на меня — сквозь боль, сквозь пережитый ужас, прямо в мою душу, обнаженную и разбитую перед ней. Затем ее пальцы слабо сжали мою ладонь.
— Не уходи, — тихо попросила она.
— Никогда, — ответил я, опуская лоб на край ее постели. — Теперь мы дома.
За окном поднималось холодное зимнее солнце, освещая заснеженный, очищенный от врагов город. Но для нас этот рассвет стал началом совершенно новой жизни, за которую я был готов убивать и умирать до последнего вздоха.