Ночной воздух Нью-Йорка казался застывшим. На крыше небоскреба, возвышающегося над огнями Манхэттена, свечи трепетали, грозя погаснуть в любой момент. Лучиан Моретти все еще сжимал телефон, и экранное свечение резко подчеркивало напряженные линии его лица.

Амелия почувствовала, как сжалось ее сердце. Слово «ошибка» эхом отдавалось в ее сознании. Последние дни она провела в тихом смирении, прощаясь с миром, глядя на кисти и краски как на реликвии запрещенного будущего. И теперь это слово, произнесенное могущественным человеком, связанным с тайным прошлым ее матери, разрушало весь ее выстроенный за неделю мир.
— Что значит «больница совершила ошибку»? — спросила Амелия, ее голос едва заметно дрожал, несмотря на все попытки сохранить самообладание.
Лучиан медленно опустил телефон. Его темные глаза, обычно непроницаемые, выдавали бурю эмоций, которую он с трудом сдерживал.
— Это было не ваше досье, Амелия, — глухо произнес он, едва слышно на фоне гула ночного города. — Лаборатория перепутала пробирки три недели назад. Те страшные результаты… они принадлежали другой пациентке с похожими инициалами в экстренной системе. А. Картер. Вы абсолютно здоровы. По крайней мере, ничего смертельного у вас нет. Боль в руках, усталость — это лишь тяжелый авитаминоз в сочетании с хроническим стрессом.
Амелия отступила на шаг, едва не задев кованые перила. Мир вокруг качнулся. Семь дней жизни. Семьдесят четыре часа обратного отсчета, слез в темноте и фальшивого мужества… все это рухнуло из-за банальной бюрократической халатности.
— Нет… это невозможно, — прошептала она, качая головой. — Доктор Левин смотрел мне в глаза. Он сказал…

— Он доверился не той папке, — мягко, но твердо прервал ее Лучиан. — Мои люди только что проверили защищенную базу клиники. Главврач пытался замять ошибку, как только обнаружил ее сегодня днем. Вот почему зазвонил мой телефон. Мои связи в медицинских фондах дают мне доступ к истине, которую администрация предпочитает скрывать.
Она посмотрела на свои руки. Бледная кожа, тонкие пальцы. Месяцами она верила, что собственное тело предает ее, что жизнь утекает сквозь пальцы, как сухой песок. Она перестала рисовать, перестала надеяться, перестала жить. И все это оказалось ложью.
Но вместо всепоглощающего облегчения ее охватила волна ярости.
— Я потратила недели на слезы в темноте, — прошептала она, и в ее глазах блеснули слезы не от горя, а от гнева. — Я предала собственные надежды. Я думала, что совсем одна.
Лучиан сделал шаг навстречу, нерешительно — редкая поза для человека, который управлял империями из тени.
— Вы не одна, Амелия. И ваша мать… Эвелин… она была совсем не той, кем вы ее считали.
Амелия резко подняла голову, на секунду забыв об ошибочном диагнозе.
— Что вы знаете о моей маме? Этот символ на моем браслете и на вашем кулоне… что он означает?
Лучиан конусом пальцев коснулся маленькой серебряной пластинки, скрытой под черной рубашкой.

— Этот символ принадлежал узкому кругу лиц, созданному более тридцати лет назад для защиты тех, кого ломали и преследовали тайные войны этого города. Ваша мать была не просто преподавательницей рисования в общественном центре. До того как скрыться под чужим именем, чтобы укрыть вас, она была одной из хранительниц нашего сейфа. И враги, преследовавшие ее… до сих пор считают, что у меня хранится то, что она забрала.
На крыше повисла тяжелая тишина. Огни Манхэттена продолжали мерцать, равнодушные к драме, разыгрывающейся на их фоне.
— Почему вы ответили мне в тот вечер? — спросила Амелия, глядя прямо в глаза главарю мафии. — Когда я отправила то безумное сообщение о своих последних семи днях… почему вы прислали машину?
На губах Лучиана мелькнула меланхоличная улыбка, смягчившая суровые черты его лица.
— Потому что этот номер был выжжен в моей памяти с того дня, когда Эвелин исчезла. Годами я думал, что он мертв. Когда он ожил вашими словами… я понял, что прошлое догнало меня. Но совсем не так, как я боялся.
Он подошел еще ближе, так близко, что Амелия чувствовала тепло его пальто и тонкий аромат кедра и дождя.
— У вас украли четыре месяца жизни из-за фальшивого смертного приговора, Амелия. Что вы собираетесь делать теперь, когда знаете, что впереди у вас вся жизнь?
Амелия опустила взгляд на свои ладони, а затем снова подняла глаза на бескрайнее небо Нью-Йorкa. Она вспомнила свою недописанную картину, то закат над водой, цвет которой она еще не успела выбрать. Новое пламя загорелось в ее глазах.
— Я поеду домой, — произнесла она неожиданно твердым голосом. — Я достану кисти. Я закончу эту картину. Но перед этим…

Она шагнула к нему, сокращая последнее расстояние между ними.
— …вы поможете мне понять, почему моя мама спрятала ваш номер в моем телефоне, и кто эти люди, которые думают, что могут нас достать.
Лучиан посмотрел на нее и впервые за весь вечер тихо рассмеялся — глубоким, теплым звуком, затерявшимся в ночном ветре.
— Идет, Амелия Картер. Добро пожаловать в остаток вашей жизни.