Щелчок дверного замка прозвучал в тишине VIP-палаты частной манхэттенской клиники так громко, словно выстрел в пустом соборе. Грейс Миллер прижалась спиной к тяжёлой дубовой двери, всё ещё не веря собственным глазам. Её пальцы судорожно сжимали край белого фартука, а грудь вздымалась так часто, будто она только что пробежала несколько кварталов без остановки.

— Тише, Грейс, — произнёс я хриплым, срывающимся от пятидневного молчания голосом. Каждое слово отдавалось тупой болью в сломанных рёбрах, но я заставил себя приподняться на локте. — Подойди ближе. У нас очень мало времени. В коридоре стоят люди моего кузена Энтони, но они думают, что охраняют тело без сознания.
Грейс медленно сделала несколько шагов к кровати. Страх в её глазах постепенно сменялся потрясением и острым, сосредоточенным пониманием. Она была не просто горничной, наводящей порядок в моём пентхаусе на Пятой авеню. За те шесть месяцев, что она работала у меня, я не раз замечал, как внимательно она смотрит на людей и как безупречно держит язык за зубами. Именно поэтому я ни разу не усомнился в её честности, в отличие от тех, кто носил костюмы за десять тысяч долларов и называл себя моей семьёй.
— Мистер Моретти… — прошептала она, опускаясь на стул у изголовья, чтобы нас не было видно через узкое матовое стекло в двери. — Они хотят сделать это сегодня ночью. Вчера вечером я убирала в вашем домашнем кабинете. Мисс Хейл пришла туда с вашим кузеном Энтони и… с мистером Кастеллано.
Имя моего консильери, Сальваторе Кастеллано, ударило сильнее, чем новость о сломанных рёбрах. Сальваторе был рядом со мной двадцать лет. Он стоял у моего изголовья три дня назад и плакал, вытирая глаза шёлковым платком.
— Продолжай, — велел я, чувствуя, как внутри меня поднимается холодная, беспощадная ярость. — Что ты слышала?
— Они думали, что я уже ушла, но я оставалась в гардеробной комнате за книжным шкафом, складывала постельное бельё, — быстро заговорила Грейс, глядя мне прямо в глаза. — Мистер Кастеллано сказал, что у него есть копия доверенности на управление вашими трастами и счетами в Цюрихе, но банк не активирует её без официального свидетельства о смерти или заключения врачебного консилиума о необратимой смерти мозга. А ваш лечащий врач, доктор Вэнс, отказывается подписывать такое заключение, потому что показатели активности мозга в норме.
— Доктор Вэнс — единственный человек в этом городе, которому я заплатил за молчание, а не за ложь, — усмехнулся я, морщась от боли. — Что они решили делать с Вэнсом?
— Они не собираются с ним договариваться, мистер Моретти, — голос Грейс задрожал. — Энтони сказал, что в полночь в клинике сменится дежурная бригада реанимации. Они подкупили одного из медбратьев ночной смены — того, кто отвечает за капельницы в этом крыле. В половине первого ночи он должен ввести вам препарат, вызывающий мгновенную остановку сердца, которую при ваших травмах спишут на посттравматический тромбоэмболический криз. К утру пятницы вы будете мертвы, а к полудню мистер Кастеллано и мисс Хейл уже подпишут документы о переводе активов. И ещё…
Грейс замолчала на секунду, сунув руку в карман своего серого рабочего платья, и достала небольшой плоский диктофон размером с зажигалку.
— Я включила его на телефоне, когда поняла, о чём они говорят, а утром переписала файл на старый диктофон, потому что боялась, что мисс Хейл может проверить мой смартфон. Она сегодня утром уже смотрела на меня так, словно подозревала, что я слишком долго задержалась в коридоре.
Я посмотрел на эту женщину, которую Вероника называла «мебелью», и впервые за долгие годы почувствовал искреннее уважение.
— Ты спасла мне жизнь, Грейс. И я не забуду этого. Теперь слушай меня внимательно. Если ты выйдешь отсюда сейчас и пойдёшь домой, Энтони или Вероника могут убрать тебя просто на всякий случай. Поэтому с этой минуты ты остаёшься под моей защитой.
Я потянулся к прикроватной тумбочке, открыл нижний ящик и достал оттуда старый, ничем не примечательный кнопочный телефон, который доктор Вэнс спрятал для меня по моей просьбе в первую же ночь после аварии. Набрав короткий номер, я дождался ответа после первого гудка.

— Вэнс, — тихо сказал я в трубку. — Маскарад окончен. Вызывай мою личную охрану из Нью-Джерси — тех ребят, которые не подчиняются ни Энтони, ни Сальваторе. Пусть через сорок минут будут у чёрного входа клиники. И подготовь два комплекта медицинской формы для меня и моей помощницы.
— Вы уверены, Доминик? Ваши рёбра…
— Мои рёбра заживут. А вот кое-кому в этом городе сегодня ночью понадобится реанимация. Выполняй.
Ровно в одиннадцать часов вечера в VIP-крыле клиники погас основной свет, оставив лишь тусклые дежурные лампы вдоль мраморных стен. В коридоре, напротив палаты номер 408, лениво переговаривались двое боевиков Энтони — рослые парни в тёмных пиджаках, больше занятые своими телефонами, чем наблюдением за дверью. Они были абсолютно уверены, что внутри лежит полумёртвый человек, подключённый к аппаратам жизнеобеспечения, а в углу сидит тихая горничная, которая в полночь уйдёт на ночной автобус.
В половине двенадцатого дверь палаты приоткрылась, и оттуда вышла Грейс, неся в руках корзину с увядшими белыми лилиями. Она опустила голову, стараясь не смотреть на охранников, и быстрым шагом направилась к лифту для персонала. Ни один из людей Энтони даже не повернул головы в её сторону. Спустя три минуты она уже сидела в бронированном чёрном внедорожнике на подземной парковке в окружении четверых моих самых преданных людей во главе с Маркусом — бывшим оперативником, которого я когда-то вытащил из безнадёжного дела в Чикаго.
А в 00:15 в коридор четвёртого этажа вошёл мужчина в голубом костюме медбрата с металлической тележкой для медикаментов. Охранники у двери лишь коротко кивнули ему.
— Плановая замена капельницы, — негромко бросил он, толкая дверь палаты 408.
Внутри царил полумрак. На кровати под тонким больничным одеялом виднелся неподвижный силуэт, а монитор сердечного ритма у изголовья отбивал ровный, монотонный писк — шестьдесят ударов в минуту. Медбрат подошёл к стойке с инфузионным насосом, оглянулся на закрытую дверь и достал из нагрудного кармана ампулу с прозрачной жидкостью и шприц.
Его пальцы слегка дрожали, когда он набирал препарат. Ему заплатили пятьдесят тысяч долларов наличными за три минуты работы.
Он наклонился над катетером, готовясь ввести иглу в порт трубки, но в этот момент из-за тяжёлой портьеры у панорамного окна бесшумно шагнули двое мужчин. Прежде чем медбрат успел открыть рот, холодный ствол пистолета с глушителем упёрся ему точно в основание черепа, а сильная рука перехватила запястье со шприцем.
— Одно слово — и твой пульс остановится быстрее, чем у пациента на этой кровати, — прошептал Маркус ему на ухо. — Под одеялом лежит муляж из подушек, парень. А настоящий Доминик Моретти сейчас очень хочет узнать, кто именно передал тебе конверт с деньгами.
Охрана Энтони в коридоре не услышала ни звука. Когда через десять минут они наконец решили заглянуть в палату, потому что медбрат слишком долго не выходил, их встретили не растерянные врачи, а шестеро вооружённых людей Маркуса. Оба охранника Энтони оказались на полу лицом вниз прежде, чем успели потянуться к кобурам.
Но главный спектакль был запланирован на утро пятницы.

В девять часов утра в огромном конференц-зале моего пентхауса на Пятой авеню собрались все, кто последние пять дней делил мою империю. За длинным столом из чёрного дерева сидели мой кузен Энтони, консильери Сальваторе Кастеллано, мой личный адвокат Артур Пендлтон, сенатор штата Ричард Хейл и сама Вероника.
На ней снова было чёрное шёлковое платье — идеальный траурный наряд, подчёркивающий её бледную кожу и безупречную осанку. В половине второго ночи ей пришло короткое сообщение с одноразового номера: «Дело сделано. Остановка сердца в 00:40. Врачи констатировали смерть».
К восьми утра доктор Вэнс, следуя моим точным инструкциям, подтвердил по телефону Сальваторе, что «мистер Моретти скончался, не приходя в сознание», и попросил родственников приехать в клинику к полудню для подписания документов о выдаче тела.
Но заговорщики не стали ждать полудня. Время было деньгами.
— Итак, господа, — начал Сальваторе Кастеллано, раскладывая перед собой стопку банковских бумаг с гербовыми печатями. Его голос звучал торжественно и скорбно, хотя глаза хищно блестели. — Доминик был великим человеком, но его методы устарели. Чтобы сохранить наши активы от федерального вмешательства и реструктурировать долги по строительным контрактам в Бруклине, мы активируем чрезвычайный протокол управления. Согласно брачному контракту и последней воле покойного, сорок процентов личных счетов переходят его невесте, мисс Веронике Хейл, а контрольный пакет холдинга распределяется между Энтони и трастовым фондом, которым буду управлять я.
— Прекрасно, — кивнул Энтони, откидываясь в моём кожаном кресле во главе стола. — Артур, отправляй документы в Цюрих и на Каймановы острова прямо сейчас. Пока новость о смерти Доминика не попала в прессу, нам нужно перевести ликвидность на новые счета.
— Я бы не торопился с переводами, Артур, — раздался низкий, спокойный голос от двустворчатых дверей конференц-зала. — Международные транзакции по пятницам проходят с ужасной задержкой. Особенно когда владелец счетов стоит прямо перед вами.
В зале повисла мёртвая, звенящая тишина.
Я вошёл в комнату. На мне был строгий тёмно-серый костюм, под пиджаком туго затянут корсет, фиксирующий сломанные рёбра, но спину я держал абсолютно прямо. Рядом со мной шёл Маркус, а за его спиной в дверях выстроились четверо вооружённых бойцов.
Первой отреагировала Вероника. Бокал с водой выскользнул из её пальцев и с грохотом разбился о стеклянную столешницу. Краска мгновенно отлила от её лица, превратив его в восковую маску.
— Доминик?.. — выдохнула она, вскакивая со стула и отступая к окну. — Как… Доктор Вэнс сказал…
— Доктор Вэнс сказал ровно то, за что я ему заплатил, дорогая, — я медленно подошёл к столу, глядя по очереди на каждого из присутствующих. — Знаешь, Вероника, когда ты вчера наклонилась над моей кроватью и прошептала: «Умри до пятницы, Доминик. Деньги двигаются быстрее, когда ты перестаёшь дышать», — я подумал, что в твоих словах есть здравый смысл. Деньги действительно двигаются очень быстро. Особенно когда знаешь, кто именно перерезал тормозные шланги на моём «Бентли» в прошлую субботу.
Сальваторе Кастеллано побледнел так сильно, что, казалось, вот-вот рухнет в кресло. Его руки задрожали, рассыпая банковские бланки по столу.
— Доминик, брат мой, это недоразумение! — забормотал он, вскакивая и протягивая ко мне трясущиеся ладони. — Мы просто пытались защитить твоё дело! Энтони сказал, что врачи не дают тебе шансов, мы хотели спасти семью от разорения…
— Заткнись, Сальваторе, — оборвал я его ледяным тоном. — Двадцать лет ты сидел за моим столом, ел мой хлеб и называл меня братом. А в это время ты передавал маршруты моих ночных поездок моему кузену, чтобы он мог устроить засаду на шоссе. Мой водитель Нико погиб на месте, Сальваторе. У него остались жена и двое детей. И вы даже не вспомнили его имя, пока делили мои офшоры.
Энтони дёрнулся, пытаясь сунуть руку под пиджак, но Маркус в два шага оказался рядом с ним и с силой впечатал его лицом в полированную поверхность стола, выкрутив руку за спину.

— Не дёргайся, босс, — усмехнулся Маркус. — Твоих ребят из клиники мы уже упаковали. А твой механик из Бронкса, который перерезал тормозные трубки на «Бентли», два часа назад подписал чистосердечное признание и сдал тебя с потрохами.
Я перевёл взгляд на сенатора Ричарда Хейла, который сидел в дальнем конце стола, судорожно расстёгивая воротничок рубашки. Рядом с ним стояла Вероника, вцепившись в спинку его стула.
— А теперь о вас, сенатор, и о вашей прекрасной дочери, — произнёс я, доставая из кармана диктофон Грейс и кладя его на центр стола. — Я думал, что наша помолвка с Вероникой была ошибкой, продиктованной одиночеством. Но оказалось, это был семейный бизнес-проект. У вас огромные долги перед строительными профсоюзами, Ричард. И вы решили покрыть их за мой счёт, подсунув мне собственную дочь, а затем убрав меня с дороги.
— Это клевета! — выкрикнула Вероника, её голос сорвался на визг, от былой аристократической сдержанности не осталось и следа. — У тебя нет никаких доказательств против меня! Я просто твоя невеста, я любила тебя!
Я нажал кнопку воспроизведения на диктофоне. По тихому залу разнёсся её собственный голос, записанный Грейс в моём кабинете: «Если этот упрямый старик не сдохнет до пятницы, Сальваторе, нам придётся ускорить процесс. Мне плевать, как вы это сделаете, но к выходным счета должны быть разблокированы, иначе кредиторы отца разорвут нас на части».
Вероника закрыла лицо руками и медленно опустилась в кресло. Сенатор Хейл смотрел на дочь так, словно видел перед собой чудовище.
— У вас есть ровно две минуты, сенатор, — спокойно сказал я. — К полудню вы подаёте в отставку по состоянию здоровья, возвращаете каждый доллар, который я вложил в вашу предвыборную кампанию за последние два года, и увозите свою дочь из Нью-Йорка навсегда. Если завтра утром я увижу её имя в светской хронике или в списках пассажиров любого рейса, кроме билета в один конец за пределы страны, эта запись окажется на столе у федерального прокурора Южного округа Нью-Йорка раньше, чем вы успеете нанять адвоката.
Ричард Хейл молча кивнул, схватив побледневшую Веронику за локоть, и почти бегом потащил её к выходу из зала.
Затем я посмотрел на адвоката Артура Пендлтона. Тот сидел ни жив ни мёртв, боясь поднять глаза.
— Артур, ты составишь новые документы прямо сейчас. Все доли Энтони в семейных предприятиях переходят в трастовый фонд вдов и сирот сотрудников компании — начиная с семьи Нико. А затем ты соберёшь свои вещи и покинешь мой офис. В этом городе ты больше не составишь ни одного контракта.
Когда через полчаса тяжелые двери пентхауса закрылись за последним из предателей, а люди Маркуса увели бледных, сломленных Энтони и Сальваторе для дальнейшего разговора в пустом складском терминале в Нью-Джерси, в огромной квартире наконец наступила настоящая тишина.
Я прошёл в гостиную, подошёл к панорамному окну, за которым расстилался осенний Центральный парк, и впервые за пять дней глубоко, свободно вздохнул, несмотря на ноющую боль в груди.
Из коридора послышались тихие, осторожные шаги. В комнату вошла Грейс Миллер. Она всё ещё была в своём простом сером платье, держа в руках поднос с двумя чашками свежезаваренного чая.
— Я подумала, что вам нужно согреться, мистер Моретти, — тихо сказала она, ставя поднос на журнальный столик. — И… я уже собрала свои вещи. Понимаю, что после всего, что я видела и слышала, мне, наверное, безопаснее уехать из города.
Я повернулся к ней и покачал головой.
— Никуда ты не поедешь, Грейс. В этом доме впервые за много лет появился человек, которому можно доверять без оглядки. С сегодняшнего дня ты больше не горничная. Ты становишься управляющей всеми моими резиденциями и личными фондами. С окладом, который позволит тебе забыть о ночных автобусах навсегда.
Грейс замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых блеснули слёзы.
— Мистер Моретти… я не знаю, что сказать…
— Просто выпей со мной чаю, Грейс, — улыбнулся я, беря тёплую фарфоровую чашку. — В конце концов, сегодня пятница. А по пятницам у меня обычно начинаются самые лучшие дела.