Часть 2: Последняя примерка на Мэйн-стрит

Колокольчик над входной дверью моего маленького ателье мелодично звякнул ровно через девять минут.

В помещении «Ремонт и пошив на Мэйн-стрит» пахло паром от старого тяжелого утюга, свежей хлопковой тканью и мятными леденцами, которые я всегда держала в хрустальной вазочке у кассы. За окном сгущались ранние ноябрьские сумерки, и уличные фонари Хартселла только начинали зажигаться, бросая теплые желтые блики на деревянный пол, отполированный тысячами шагов за тридцать четыре года.

Келси все еще стояла на деревянном подиуме перед трехстворчатым зеркалом, любуясь собой в ярко-алом вечернем платье с открытыми плечами. Я только что закончила подшивать подол — стежок к стежку, идеально ровно, так, как учила меня еще моя мама в 1970 году. Платье сидело на ней безупречно. Даже слишком безупречно, если учесть, что оно было куплено на те самые девять тысяч долларов, которые мой муж якобы потратил на ремонт коробки передач своего пикапа.

— Ну как, мисс Лавонн? — щебетала Келси, поправляя мелированные пряди волос и поворачиваясь то левым, то правым боком к зеркалу. — Правда, у него челюсть отвиснет, когда мы поднимемся на палубу лайнера? Он ведь думает, что я просто взяла пару старых сарафанов! Боже, как я устала от этих его вечных отговорок перед женой… На прошлой неделе он сказал ей, что едет в Хантсвилл за запчастями, а сам повез меня в ювелирный! Посмотрите, какое кольцо он мне подарил на годовщину нашего знакомства!

Она протянула руку, демонстрируя золотое колечко с небольшим бриллиантом, сверкнувшим в свете люстры.

В этот самый момент дверь за ее спиной распахнулась.

— Лавонн, ты готова? Я оставил пикап на аварийке прямо у входа, так что давай быстрее, а то шериф…

Голос Митча оборвался на полуслове.

Он замер на пороге, держа в руке связку ключей от машины. На нем была его любимая фланелевая рубашка в клетку — та самая, на которой я два месяца назад пришивала новую пуговицу и зашивала порванный об тракторный прицеп карман.

Келси весело обернулась на звук знакомого голоса, ожидая увидеть, вероятно, какого-нибудь зашедшего не вовремя клиента, и застыла с приоткрытым ртом.

Я сидела на высоком табурете у раскройного стола, спокойно наматывая красную шелковую нить на катушку. Очки на цепочке висели у меня на груди. Мои руки больше не дрожали. За эти шесть недель я выплакала все слезы в душе, высушила душу до звонкой, прозрачной пустоты и приготовила каждый шов этого вечера так же тщательно, как кроила свадебные платья для невест всего округа Морган.

— Митч?! — выдохнула Келси, переводя растерянный, ничего не понимающий взгляд с моего мужа на меня. — Милый, что ты здесь делаешь?! Откуда ты…

Митч не ответил. За три секунды его лицо сменило цвет с привычного загорелого на мертвенно-бледный, а затем начало наливаться густым, тяжелым багровым румянцем. Он смотрел на Келси на моем примерочном подиуме в алом круизном платье, затем перевел расширенные от ужаса глаза на меня.

— Лавонн… — прохрипел он, сглотнув. — Что… что она здесь делает?

— А ты не знаешь, дорогой? — мягко спросила я, откладывая катушку в шкатулку и поднимаясь с табурета. — Келси — моя лучшая клиентка за всю осень. Мы с ней последние шесть недель видимся каждый четверг. Замечательная девушка. Очень общительная. Рассказала мне буквально всё.

Келси моргнула. Ее взгляд заметался между нами, пока в ее голове, наконец, не сложились два и два.

— «Лавонн»?.. — переспросила она тихо, почти шепотом, словно пробуя незнакомое слово на вкус. — Подождите… Вы… мисс Лавонн? Вы его…

— Его жена, милая, — вежливо улыбнулась я. — Та самая «старая и скучная надзирательница», которая целыми днями сидит дома перед телевизором и от которой он собирается уйти сразу после Рождества. Кстати, платье сидит великолепно, правда, Митч? Девять тысяч долларов за ремонт коробки передач — это, конечно, дороговато, но ради такого цвета и такого фасона ничего не жалко.

В ателье повисла такая тишина, что было слышно, как за окном проехала машина и зашуршали сухие листья по асфальту Мэйн-стрит.

Келси медленно спустилась с деревянного ящика, инстинктивно прикрывая руками обнаженные плечи, словно вдруг почувствовала себя голой.

— Митч, ты сказал мне, что она даже не выходит из дома! — взвизгнула она, поворачиваясь к нему. — Ты сказал, она глухая старуха, которая ничего не соображает! Ты специально привел меня в этот город?!

— Я не приводил тебя в ее ателье, дура! — рявкнул Митч, в мгновение ока сбросив маску добродушного сельчанина и повернувшись ко мне с перекошенным от злости лицом. Видимо, поняв, что запираться бессмысленно, он решил пойти в лобовую атаку — так же, как делал всегда, когда чувствовал себя загнанным в угол. — Ну и что с того, Лавонн?! Да, я встретил женщину, с которой чувствую себя живым! Сорок шесть лет ты пилила меня за каждую копейку, сидела со своими тряпками и нитками, пока я горбатился на ферме и в мастерской! И не вздумай устраивать здесь истерику на весь город!

Я не стала повышать голос. В шестьдесят восемь лет понимаешь, что кричат только те, у кого нет козырей на руках.

— Я и не собираюсь устраивать истерику, Митч, — спокойно ответила я, подходя к прилавку и доставая из-под него плотный белый конверт. — Истерики вредят давлению. Я просто хотела, чтобы вы оба присутствовали при вручении. Чтобы потом никто не говорил, что я действовала за спиной.

— Что это еще за бумажки? — презрительно фыркнул Митч, скрестив руки на груди. — На развод подала? Да пожалуйста! Только не забудь, Лавонн: дом оформлен на меня, земля под ним — моя, пикап и трактор — мои. А сберегательную книжку я на прошлой неделе проверил — пусто. Ты, видимо, все спустила на свое убыточное ателье, как я и говорил нашей дочери. Так что уйдешь ты отсюда с тем, с чем пришла — с чемоданом старых тряпок! И не надейся, что дети встанут на твою сторону!

Келси стояла в углу у вешалки, кусая губы и переводя настороженный взгляд с Митча на меня. Похоже, слова о том, что сберегательная книжка пуста, ей не слишком понравились.

Я медленно надела очки на цепочке, открыла конверт и достала первый лист.

— Позволь мне поправить тебя в нескольких деталях, Митч, — произнесла я ровным, учительским тоном. — Во-первых, насчет дома и земли. В 1978 году, когда мой отец подарил нам этот участок на свадьбу, он действительно оформил дарственную на главу семьи, то есть на тебя. Но ты, видимо, забыл, что в 1994 году, когда ты заложил участок под кредит на покупку комбайна и чуть не потерял все из-за долгов, я выкупила закладную у банка на деньги, которые заработала здесь, в этом «убыточном» ателье, и переоформила право собственности на свое имя. Все налоги на недвижимость последние тридцать два года оплачивались с моего счета. У адвоката в Декейтере лежат все оригиналы выписок из реестра округа Морган. Дом на сто процентов принадлежит мне.

Лицо Митча дрогнуло. Он открыл рот, но слова застряли у него в горле.

— Во-вторых, насчет сберегательной книжки, — продолжала я, перевернув страницу. — Ты прав, она пуста. Потому что на следующий день после того, как ты рассказал нашей дочери, будто я транжирю деньги, я перевела оставшиеся шестьдесят четыре тысячи долларов на свой личный счет в другом банке. По закону штата Алабама, средства, заработанные мной в моем собственном бизнесе и отложенные на отдельный счет, не подлежат разделу в пользу супруга, уличенного в растрате семейного бюджета на любовницу. Кстати, адвокат уже приобщил к делу чеки за круиз на Багамы, оплаченный нашей общей кредитной картой, выписки из ювелирного магазина в Хантсвилле и фотографии из вашего второго телефона, который ты прячешь под сиденьем пикапа.

Митч побледнел так, что его веснушки стали похожи на пятна ржавчины на белой бумаге.

— Ты… ты лазила в мою машину?! — задохнулся он.

— Я искала провода для прикуривателя, когда у тебя сел аккумулятор, — кротко ответила я. — И в-третьих, насчет нашей дочери и внуков. Сегодня в обед я пила чай с нашей дочерью Сарой. Я не стала ей ничего рассказывать словами — я просто показала ей фотографии из твоего телефона, выписки по карте за круиз и включила диктофонную запись, которую я сделала в прошлый четверг, когда Келси подробно пересказывала, как ты называешь меня «надзирательницей» и как собираешься оставить меня без гроша после Рождества.

Я посмотрела прямо в глаза мужу.

— Сара просила передать, что на День благодарения вы с Келси можете не приезжать. Она уже сменила код на воротах своего дома. И если ты появишься на пороге нашего дома сегодня вечером, я вызову шерифа, и тебя выведут в наручниках согласно временному охранному ордеру о разделе имущества, который судья подписал сегодня в три часа дня. Твои вещи я уже собрала в четыре коробки и поставила на крыльцо.

В комнате стало тихо, как на кладбище.

Келси вдруг резко шагнула вперед. Ее лицо перекосилось от злости.

— Подожди-ка, Митч! — закричала она, тыча пальцем ему в грудь. — Ты говорил мне, что у тебя свой дом на сорок акров, сто тысяч на счету и своя ферма! А теперь выясняется, что у тебя нет даже крыши над головой, а круиз оплачен в долг с кредитки, которую заблокируют?! Да пошел ты к черту, старый врун! Я не собираюсь жить с нищим пенсионером в твоем разваливающемся пикапе!

Она схватила с вешалки свое пальто, сумочку и, даже не переодеваясь, прямо в моем новом алом круизном платье выскочила за дверь, громко хлопнув ею так, что колокольчик жалобно звякнул и сорвался с крючка, упав на коврик.

Митч стоял посреди моего ателье один. Его плечи опустились, руки бессильно повисли вдоль тела. Он посмотрел на меня — впервые за много лет без привычной снисходительности, с растерянным, жалким страхом человека, который в одночасье потерял всё, что считал своей собственностью.

— Лавонн… — пробормотал он хрипло. — Лавонн, прости меня. Бес попутал… Сорок шесть лет вместе… Не выгоняй меня на улицу на старости лет. Куда я пойду?

Я посмотрела на него. На человека, которому я сорок шесть лет гладила рубашки, готовила курицу с клецками, стирала рабочую спецовку и отдавала каждую свободную минуту своей жизни. Внутри не было ни ненависти, ни злорадства. Была только тихая, окончательная завершенность — как последний узелок на изнанке готового платья, после которого нить обрезают ножницами.

— У тебя есть брат в Теннесси, Митч, — сказала я мягко. — Ты ведь все равно собирался к нему на рыбалку на следующей неделе. Поезжай. И оставь ключи от дома на прилавке.

Он постоял еще несколько секунд, понял, что в моем голосе нет ни единой трещины, молча снял с кольца два ключа, положил их рядом с вазочкой с мятными леденцами, развернулся и вышел в темноту.

Через пять минут я заперла дверь ателье на засов, выключила свет в витрине и впервые за много лет поехала домой не для того, чтобы готовить кому-то ужин.

Прошел год.

Развод завершился весной. Благодаря безупречным документам, собранным моим адвокатом, я сохранила дом, землю и все свои сбережения. Митч уехал жить к брату в трейлерный парк под Чаттанугой, и внуки звонят ему разве что по праздникам.

А я в свои шестьдесят девять лет наконец купила билет на тот самый круиз по Карибскому морю — только не на один билет, а на три: для себя, для моей дочери Сары и для моей старшей внучки Эмили.

На прошлой неделе я достала с антресолей отрез дорогого темно-синего шелка, который берегла «на особый случай» последние десять лет, расстелила его на своем раскройном столе и впервые в жизни сшила вечернее платье не для клиентки и не для невест округа Морган.

Я сшила его для себя. И оно село просто идеально.

Leave a Reply