В воскресенье в пять часов вечера я стоял перед открытым шкафом в своей спальне и чувствовал себя так, словно готовился к выходу на эшафот.

Вся Саванна знает: когда пожилой южанин с военной выправкой говорит тебе «надень чистую рубашку», это не просто вежливая рекомендация. Это полевой устав, нарушение которого карается тремя часами лекций о падении нравов современной молодежи.
Я перебрал шесть вешалок. Голубая оксфордская рубашка казалась слишком официальной — будто я собирался выбивать у попечительского совета школы бюджет на новые валторны. Футболка с принтом джазового фестиваля в Новом Орлеане была удобной, но Хэнк наверняка счел бы ее признаком бродяжничества. В итоге я остановился на бледно-зеленой льняной рубашке с коротким рукавом, тщательно выгладил ее стареньким утюгом, проверил, нет ли пятен на бежевых брюках чинос, и в десятый раз посмотрел на себя в зеркало в прихожей.
Обычный школьный учитель музыки. Слегка растрепанные каштановые волосы, очки в черепаховой оправе, вечно съезжающие на кончик носа, и лицо человека, который в тридцать лет так и не научился непринужденно флиртовать за барной стойкой.
В памяти до сих пор свежи были воспоминания о свиданиях, устроенных сердобольными прихожанками баптистской церкви: та самая девушка-йог два часа объясняла мне, что моя аура засорена вибрациями медных духовых инструментов, а гигиенист Бетти безутешно рыдала в салфетку над тарелкой с креветками, вспоминая своего бывшего жениха, уехавшего в Атланту.
Я глубоко вздохнул, взял с тумбочки коробку миндального печенья из пекарни на углу Булл-стрит — приходить с пустыми руками к соседу-ветерану было верхом неприличия — и вышел на улицу.
Саванна в октябре прекрасна. Знойная, липкая летняя духота наконец отступала, уступая место мягкому, бархатному вечернему теплу. Воздух пах солью с реки, цветущими магнолиями и сухой листвой. Испанский мох свисал с ветвей вековых дубов над нашей улицей, словно серебряные кружевные занавеси, покачиваясь от легкого бриза.
Наш свежепостроенный забор выглядел безупречно. Сорок футов ровных, пахнущих свежей сосной досок стояли как по линейке. Розы миссис Джун по ту сторону изгороди не пострадали: мы с Хэнком берегли каждый куст, словно стратегический объект государственной важности.
В 17:58 я поднялся по трем деревянным ступенькам крыльца Хэнка.

Сквозь сетчатую дверь доносился ошеломляющий аромат: жареная курица с розмарином, чесночное картофельное пюре и сладкий запах теплой корицы, который мог означать только одно — Хэнк взялся за знаменитый персиковый коблер своей покойной жены. На коврике у двери лежал Сержант. Одноухий рыжий кот лениво приоткрыл свой единственный зеленый глаз, коротко мяукнул, признавая во мне поставщика лакомств, и снова уткнулся носом в лапы.
Я постучал по деревянному косяку.
Хэнк открыл дверь ровно в шесть. На нем была безупречно отглаженная кремовая рубашка поло, заправленная в армейские брюки, и ремень с начищенной до золотого блеска латунной пряжкой с эмблемой морской пехоты США. Седые волосы были аккуратно зачесаны назад.
— Пунктуальность, сынок, — удовлетворенно хмыкнул старик, окинув меня инспектирующим взглядом с головы до ног. — Две минуты до назначенного времени. Морпехи одобряют. Заходи.
— Хэнк, если эта девушка снова окажется сестрой твоего сослуживца, которая ищет серьезного мужчину с пенсионным планом, я съем свои ноты прямо за столом, — предупредил я, протягивая ему коробку с печеньем.
Хэнк принял коробку, поставил ее на консоль в прихожей и усмехнулся той самой хитрой, непроницаемой улыбкой, которая накануне чуть не довела меня до нервного тика. — Меньше болтай, Сэм. Иди помоги мне поставить графин со сладким чаем на стол. Гостья немного задерживается из-за смены, но будет с минуты на минуту.
Гостиная Хэнка была капсулой времени: старая добротная мебель из темного ореха, вязаные салфетки, связанные руками Джун тридцать лет назад, коллекция моделей самолетов на полках и десятки черно-белых фотографий в серебряных рамках. На главной стене висел большой портрет Джун — молодой девушки с сияющими глазами и пышной прической шестидесятых годов. Рядом — снимок самого Хэнка в парадной форме капрала морской пехоты.
Мы накрыли круглый дубовый стол в столовой: три фарфоровые тарелки с цветочным узором, старинные тяжелые вилки, запотевший хрустальный графин с темным чаем и ломтиками лимона. Все было готово.
И тут зазвонил дверной звонок. Мелодичный, звонкий трезвон эхом разнесся по тихому дому.
Мой желудок сжался в тугой узел. Я инстинктивно одернул край рубашки и замер у спинки стула, мысленно настраиваясь на светскую беседу о погоде, ценах на бензин и прелестях хорового пения.
— Открой, сынок, — бросил Хэнк из кухни, гремя прихватками у духовки. — У меня руки заняты горячим противнем.
— Хэнк, это твой дом…
— Это приказ, сынок. Дверь прямо по курсу. Шагом марш.
Я обреченно вздохнул, подошел к прихожей и взялся за медную ручку входной двери. Потянул ее на себя.
На крыльце стояла девушка.
Она держала в руках плетеную корзинку со свежей выпечкой и как раз поднимала руку, чтобы постучать еще раз. На ней был простой белый сарафан в мелкий василек, открывавший загорелые плечи, и джинсовая куртка, наброшенная поверх. Густые, смоляные кудрявые волосы были собраны в высокий, чуть небрежный хвост, из которого выбивалось несколько непослушных прядей. Маленькое серебряное колечко в крыле носа блеснуло в лучах заходящего солнца. А большие карие глаза смотрели прямо на меня.
Это была Джина.
Та самая Джина с Аберкорн-стрит. Бариста из «Форсайт Гринд». Девушка, чей смех заставлял меня забывать собственный заказ. Девушка, чьи рисунки на бумажных стаканчиках украшали весь подоконник моего школьного класса.
Я застыл. Воздух мгновенно покинул мои легкие, будто мне в грудь прилетел футляр от контрабаса. Рука так и осталась лежать на дверной ручке. Мозг отчаянно пытался сопоставить несовместимое: старого ветерана Вьетнама, полуразрушенный забор, тихую улочку Саванны и девушку из кофейни, к которой я четыре месяца боялся подойти ближе чем на расстояние прилавка.
Корзинка в руках Джины опасно накренилась. Ее глаза распахнулись так широко, что стали похожи на два огромных чайных блюдца.
— Ты?! — выдохнула она.
Голос у нее был тот самый — теплый, с легкой хрипотцой, от которого у меня всегда по спине бежали мурашки, когда она объявляла мой утренний кофе.
— Я… — выдавил я из себя, чувствуя, как уши начинают пылать адским пламенем. — То есть… да. Привет.
— Трубач?! — она сделала шаг назад, с изумлением оглядывая фасад дома, потом меня, потом снова дом. — Ты что здесь делаешь? Ты… ты грабишь дом моего дедушки?!
— Что?! Нет! — я замахал руками так яростно, что едва не сшиб стоящую в прихожей вешалку. — Я живу по соседству! Я починил забор! Я Сэм!
Из кухни, шаркая домашними тапочками и держа на полотенце горячий противень с истекающим золотистым сиропом персиковым пирогом, неторопливо вышел Хэнк. На его морщинистом лице сияло выражение абсолютного, ничем не замутненного триумфа.

— Прекрати пугать парня, Регина, — невозмутимо произнес ветеран. — Он не грабитель. Хотя трубач из него местами сомнительный — фальшивит на верхних нотах, когда волнуется. Заходи в дом, пока пирог не остыл.
Джина перевела взгляд с деда на меня, потом снова на деда. Ее щеки залил густой, очаровательный румянец, но уже через секунду в уголках ее карих глаз собрались знакомые лукавые морщинки. Она прикусила нижнюю губу, сдерживая рвущийся наружу смех, и покачала головой.
— Дедушка… ты невыносим. Ты просто невозможный старый интриган.
— Я морской пехотинец, детка, — с гордостью парировал Хэнк, водружая пирог на термоподставку посреди стола. — Мы не интригуем. Мы проводим тактическую разведку и наносим точечный удар по заранее намеченным координатам. Живо мыть руки, оба. Ужин на столе.
Следующие полтора часа были самыми сюрреалистичными и прекрасными в моей жизни.
Мы сидели за круглым столом. Хэнк щедро накладывал нам в тарелки нежнейшую жареную курицу с хрустящей корочкой, рассыпчатое картофельное пюре и домашние маринованные огурцы. Сержант устроился на свободном стуле между мной и Джиной, выпрашивая кусочки птицы, и старик демонстративно делал вид, что не замечает, как внучка тайком скармливает коту мясо прямо с вилки.
— Регина Доусон, — медленно проговорил я, пробуя ее настоящее имя на вкус, пока Хэнк ушел на кухню за десертными тарелками. — А на бейджике написано просто «Джина».
— Джина проще, — улыбнулась она, глядя на меня поверх запотевшего бокала с чаем. Без фартука с кофейными пятнами и в свете вечерних свечей она казалась невероятно хрупкой и нежной. — «Регина» звучит так, будто я должна судить людей в Верховном суде или руководить викторианским пансионом. Дедушка — единственный человек в штате Джорджия, которому разрешено называть меня полным именем.
— А почему ты никогда не говорила, что твой дедушка — сержант Доусон?
— А почему ты никогда не говорил, что живешь в желтом доме с расстроенным фортепиано и чинишь заборы по субботам? — парировала она, приподняв бровь. — Ты четыре месяца приходил в кофейню ровно в 7:45 утра. Заказывал большой черный кофе с одной ложкой сахара. Забирал стаканчик, говорил «спасибо, хорошего дня» и исчезал так быстро, будто за тобой гналась полиция нравов.
— Я не убегал! Я просто… спешил в школу. До звонка оставалось двадцать минут.
— Сэм, — Джина наклонилась ближе через стол, ее глаза весело блестели. — Однажды, когда я пожелала тебе хорошего кофе, ты ответил мне: «И тебе тоже». А потом споткнулся о рекламную стойку у выхода, выронил папку с нотами и чуть не сбил с ног даму с пуделем.
Я закрыл лицо руками, чувствуя, как краска стыда заливает лоб: — О господи. Ты помнишь.
— Конечно, я помню! — рассмеялась она своим чистым, заразительным смехом. — Я ждала твоего прихода каждое утро. Все мои коллеги в кофейне знали: если звенит колокольчик в без четверти восемь — у аппарата стою только я.
Вернувшийся из кухни Хэнк поставил перед нами тарелки с дымящимся персиковым пирогом и шариками ванильного мороженого, крякнул и тяжело опустился в свое кресло во главе стола.
— Хватит смущать парня, Джина, — сказал старик, беря десертную ложку. — Он вчера шесть часов месил бетон под палящим солнцем, не проронив ни единой жалобы. У него есть стержень. Хотя с женщинами он ведет себя так, словно перед ним противотанковая мина времен корейской кампании.
— Хэнк! — взмолился я. — Пощади мою честь.
— Честь защищают в бою, сынок, — усмехнулся ветеран. — А ты капитулировал перед бумажным стаканчиком. Вчера сидит на траве, крутит молоток в руках, уши красные как свекла: «Она не из моей лиги, Хэнк. Она рисует белок с дирижерскими палочками». Ты думал, в Саванне миллион кофеен на Аберкорн-стрит, где работает смуглая кудрявая девчонка с сережкой в носу, которая обожает малевать карикатуры на моих салфетках с семи лет?
Я ошарашенно посмотрел на старика: — Ты знал? С самого начала?

— Я служил в разведке морской пехоты во взводе наблюдения, — с достоинством произнес Хэнк, зачерпывая ложкой мороженое с персиками. — Когда моя единственная внучка каждую субботу приезжает стричь мне газон и битых два часа рассказывает про некоего «милого, неуклюжего дирижера в дурацких очках, который насвистывает марши Джона Филипа Сузы прямо в очереди», а потом мой сосед через забор заводит точно такой же марш на трубе… Сложить два плюс два сможет даже рядовой первого года службы.
Мы с Джиной замерли, глядя друг на друга.
Она вдруг вспыхнула, ее румянец стал еще ярче моего, и она бросила в деда скомканную тканевую салфетку: — Дедушка! Ты шпионил за нами?!
— Я обеспечивал огневую поддержку и логистику, — невозмутимо отбил салфетку Хэнк. — Вы оба ходили вокруг да около четыре месяца. Еще полгода — и у меня закончился бы забор для ремонта. А мне восемьдесят два года, между прочим. У меня нет времени ждать, пока поколение миллениалов осмелится спросить номер телефона без помощи мобильного приложения.
Джина закрыла лицо ладонями, но ее плечи мелко вздрагивали от беззвучного смеха.
А внутри меня в этот момент словно лопнула невидимая пружина, державшая меня в напряжении последние четыре месяца. Все мои страхи, комплексы, глупая неуверенность в себе — все это растворилось в теплом воздухе этой маленькой столовой, среди запаха корицы и добродушного ворчания старого морпеха.
Когда с пирогом было покончено, Хэнк демонстративно потянулся, кряхтя и потирая поясницу: — Так. У меня вечерняя сводка новостей и полив роз на заднем дворе. Посуду мыть не сметь — это работа для утренней смены. А вы двое… марш на крыльцо. На улице свежий воздух. И заберите с собой графин с чаем.
Мы вышли на широкое переднее крыльцо.
Ночь опустилась на Саванну. В кронах вековых дубов завели свою стрекочущую песню цикады. Воздух стал прохладным, напоенным влагой и ароматом ночных цветов. Где-то вдалеке, со стороны реки, глухо прогудел буксир.
Мы сели рядом на старый деревянный диванчик-качели, висевший на кованых цепях под потолком веранды. Цепи тихо, уютно поскрипывали при каждом движении. Сержант вышел следом за нами, запрыгнул на перила и принялся деловито вылизывать рыжую лапу, наблюдая за мотыльками, кружившими вокруг желтого фонаря.
— Значит, белки с дирижерскими палочками? — негромко спросила Джина, повернув ко мне лицо. В полумраке ее глаза казались огромными и бездонными.
— И труба с нотами, — тихо признался я. — И туба в солнцезащитных очках. И барабан со смайликом.
— Ты их выбросил? — в ее голосе прозвучала легкая, почти детская тревога.
Я покачал головой: — Ни одного.
Она удивленно приподняла брови: — Правда?
— Они все стоят у меня в школе. На широком подоконнике в кабинете духового оркестра. Ровно восемьдесят четыре стаканчика, выстроенные в хронологическом порядке. Мои ученики считают, что у их учителя поехала крыша на почве современного прикладного искусства. Директор дважды намекал, что пора провести генеральную уборку. Но я не позволил выбросить ни один.
Джина замолчала. Качели плавно качнулись вперед и назад. Она опустила взгляд на свои пальцы, перебирающие тонкую цепочку на шее, а затем робко, неуверенно улыбнулась. — Знаешь, почему я нарисовала первую трубу?
— Почему?
— Ты стоял в очереди в тот дождливый вторник в июне. За окном был кошмарный ливень, все вокруг были раздраженными, толкались, ругались на мокрые зонты. А ты стоял, прикрыв глаза, и тихонько отбивал ногой ритм, напевая себе под нос что-то такое солнечное и победное, словно на дворе был полдень праздничного дня. И от этого в кофейне вдруг стало тепло. Я подумала: «Этот парень видит мир совершенно иначе, чем все остальные».
Она повернулась ко мне всем корпусом, поджав одну ногу под себя: — А потом ты заказывал кофе и смотрел на меня так, будто я была привидением. Вежливый, напуганный до смерти, с глазами по пять центов. Я каждый день придумывала новый рисунок, просто чтобы увидеть, как ты улыбнешься, когда опустишь взгляд на стакан.
— Я не был напуган, — попытался возразить я, но тут же сам рассмеялся. — Ладно, был. Ужасно напуган. Ты казалась мне абсолютно недосягаемой. Девушка из крутого арт-кафе, с безупречным чувством юмора и морем энергии… А я просто школьный учитель, который по выходным копает ямы для заборных столбов и играет гаммы на заднем крыльце.
— Глупый трубач, — мягко сказала она. Ее рука скользнула по шершавому дереву качелей и накрыла мою ладонь. Ее пальцы были теплыми и удивительно нежными. — Ты самый замечательный человек, которого я встречала за последние несколько лет. Мой дедушка не подпускает к себе людей годами. После того как не стало бабушки Джун, он закрылся в этом доме, как в бункере. Он ни с кем не разговаривал на улице, никого не просил о помощи. А вчера он позвонил мне в обед и сказал: «Джина, соседский парень — настоящий мужчина. Он не болтает, он берет лопату и делает дело. И он смотрит на розы твоей бабушки с тем же уважением, с каким смотрел на них я сорок лет назад».
В глубине дома послышались негромкие звуки старого проигрывателя.
Хэнк включил виниловую пластинку. Сквозь открытые окна веранды в ночной воздух Саванны поплыла тихая, щемящая сердце мелодия — струнные переливы, мягкий бас и неповторимый голос, поющий «Moon River». Та самая песня, под которую шестьдесят лет назад на танцах в Сан-Диего юная Джун наступила на начищенный ботинок молодого капрала Доусона.
Старик оставил нас одних, предоставив музыке делать свою работу.
Джина подняла голову, прислушиваясь к звукам трубы Генри Манчини, льющимся из динамиков. — Это их песня, — прошептала она.
— Я знаю, — ответил я, сжимая ее маленькую теплую ладонь в своей руке. Мои пальцы больше не дрожали. — Хэнк рассказывал мне вчера. Про триста девяносто шесть писем из окопов. Про то, как он скучал по ее смеху.
Джина посмотрела мне прямо в глаза, и в полумраке веранды ее лицо показалось мне самым прекрасным, что я когда-либо видел в своей жизни. — А ты умеешь писать письма, Сэм Паркер?
— Не знаю, — честно ответил я, чувствуя, как ее плечо прижимается к моему. — Но я могу сыграть для тебя любую мелодию на свете. Хоть завтра утром.
— Ловлю на слове, — прошептала она с той самой лукавой улыбкой, которую я полюбил с первого взгляда. — Но только не раньше восьми. До восьми утра я наливаю кофе строго по расписанию.
— Договорились, — улыбнулся я. — А после восьми?
— А после восьми, мистер Паркер, вы наконец-то пригласите меня на настоящее свидание. Без дедушки, без жареной курицы и без присмотра морской пехоты.
— Считай, что приказ принят к исполнению, мисс Доусон.
Качели тихо скрипели в ночной тишине. С реки дул прохладный ветер, шевеля серебряные пряди испанского мха на ветвях старого дуба. Из окна лилась нестареющая музыка шестидесятых, соединяя прошлое и настоящее в одну непрерывную, светлую симфонию.
А за новым сосновым забором, в темноте моего маленького пустого дома, стояло старое, еще ненастроенное фортепиано. Но я уже точно знал, что совсем скоро в этих комнатах зазвучит самая прекрасная музыка, которую только может создать человек, нашедший свое счастье прямо у порога собственного дома.