Часть 2: Тень за серебряным дождем

— Нет, — произнес Данте ровным, глухим голосом, в котором, вопреки его воле, звенела опасная вибрация. — Пока вы со мной, опасности нет. Идите вниз, Эмма. Приготовьте Софи горячий шоколад и не подходите к окнам. Что бы вы ни услышали в следующие полчаса — оставайтесь на кухне.

Эмма судорожно сглотнула, ее пальцы побелели на плечах девочки. Но она не стала спорить, задавать лишних вопросов или тратить драгоценные секунды на мольбы. В этом доме выживали только те, кто умел подчиняться без промедления. Подхватив Софи на руки, она бросила на Данте последний тревожный взгляд и выскользнула за массивные дубовые двери.

Щелчок замка вернул тишину. Дождь снаружи хлестал с удвоенной яростью, превращая стекло в сплошную серебряную завесу, за которой растворялись огни ночного Чикаго.

Данте медленно подошел к окну. Его отражение в темном стекле казалось высеченным из серого гранита: идеальный крой темно-серого шерстяного костюма, безупречный узел галстука, неподвижные черты лица сорокадвухлетнего мужчины, который похоронил слишком многих врагов, чтобы позволить себе роскошь дрожащих рук. Но сейчас под этой броней бушевал ледяной огонь.

Двадцать пять лет.

Двадцать пять лет братства, крови и абсолютного доверия. В девяносто девятом в Бруклине, когда пуля наемника Моретти должна была разорвать горло Данте, именно Марко сделал шаг вперед, приняв свинец в плечо. Данте лично держал полотенца на его ране, пока подпольный хирург шил разорванную плоть в подвале гаража на окраине Квинса. Марко был крестным отцом его нерожденных надежд, хранителем его семейных тайн, человеком, которому Данте доверил бы собственную спину на краю пропасти.

И этот же человек прятал жучки под столом из векового махагони.

Данте опустился на одно колено возле массивной столешницы. Протянул руку во тьму под резным краем дерева. Кончики его пальцев осторожно ощупали гладкую поверхность — раз, другой, третий. На четвертом движении подушечка указательного пальца наткнулась на крошечный бугорок размером не больше десятицентовой монеты. Липкая полимерная основа держала микроскопический передатчик последнего поколения: немецкая военная электроника с шифрованным радиоканалом малой мощности. Такой сигнал невозможно перехватить с улицы — приемник должен был находиться в радиусе пятидесяти метров. Внутри особняка. Или прямо на запястье человека, носившего швейцарский хронометр с платиновым безелем.

Данте не стал отрывать прибор. Он медленно убрал руку, поднялся во весь рост и подошел к настенному селектору связи. Нажал кнопку внутренней линии охраны, минуя общий пульт.

— Лука, — негромко произнес Данте.

Через секунду в динамике раздался хриплый, напряженный голос начальника личной безопасности: — Да, босс?

— Капитаны собрались внизу?

— Все шестеро на месте. Ждут вас в сигарной комнате. Марко только что спустился к ним. Сказал, что проверял посты по внешнему периметру.

— Марко вооружен?

В трубке повисла короткая пауза. Лука был слишком опытным псом, чтобы не уловить скрытый подтекст вопроса. — Как обычно, дон Данте. «Беретта» в кобуре под мышкой. Но мы не досматривали его. Он же…

— Знаю, — отрезал Данте. — Слушай меня предельно внимательно. Переведи внешнюю охрану в режим полной боевой готовности, но без суеты. Никаких мигалок, никаких команд в эфир. Заблокируй выезды через главные ворота и черный ход. Распорядись заглушить всю сотовую связь и радиочастоты в радиусе двух миль от поместья через систему подавления на крыше. Сделай это ровно через три минуты. А затем возьми с собой двоих верных парней — тех, кто не был на довольствии у Марко, — и встаньте за дверями моего кабинета. Зайдете только тогда, когда я разобью хрустальный графин.

— Понял вас, босс. Все будет сделано.

Данте отпустил кнопку. Его дыхание было ровным, почти замедленным. Он подошел к бару, налил в два тяжелых хрустальных стакана бурбон двадцатилетней выдержки и поставил их на стол. Рядом легли три папки с документами, которые он принес из машины. В этих папках содержались списки портовых складов, маршруты поставок медикаментов и компромат на трех судей верховного суда штата. Документы, ради которых семья Капоне или федералы не задумываясь положили бы роту солдат.

Затем Данте нажал кнопку вызова Марко на персональном пейджере.

Прошло ровно две минуты. В коридоре послышались знакомые, размеренные шаги. Никакой спешки, никакой суеты. Так ходил человек, уверенный в каждом квадратном дюйме этого дома, человек, считавший себя не слугой, а равным.

Двойные двери распахнулись. Марко Беллини вошел с широкой, открытой улыбкой на загорелом лице. Ему было сорок четыре, виски тронула благородная седина, а темно-синий кашемировый пиджак сидел так, словно его шили лучшие мастера Милана. На его левом запястье мягко блеснули платиновые часы «Патек Филипп» — подарок Данте на сорокалетие.

— Данте, дружище, — мягко произнес Марко, прикрывая за собой дверь. — Парни внизу начинают нервничать. Сальваторе уже третий бокал коньяка опрокинул. Все хотят знать, отдадим ли мы терминалы у озера клану Моретти или начнем войну. Ты заставляешь их ждать.

— Пусть ждут, — ответил Данте, не оборачиваясь от окна. — Им полезно попотеть в своих дорогих костюмах. Слишком легко им дались последние пять лет мира.

Марко усмехнулся, прошел к столу и без приглашения взял один из стаканов. Поднял его на уровень глаз, любуясь янтарным отливом напитка. — За твою проницательность, брат. Мир — хрупкая штука. Но сегодня мы можем закрыть вопрос с Моретти навсегда.

— Ты действительно думаешь, что мы закроем его с Моретти? — Данте наконец повернулся. Его глаза, темные и непроницаемые, зафиксировали лицо друга с пугающей точностью.

Марко замер со стаканом у губ. Его улыбка чуть дрогнула на долю секунды, но тут же вернулась на место. — О чем ты? Мы же обсуждали это вчера. Мы отдаем им северный сектор, забираем порт, и город наш.

— Подойди сюда, Марко.

Голос Данте не был громким, но в нем прозвучала такая тяжесть, что Марко инстинктивно опустил стакан на стол. Его рука скользнула ближе к борту пиджака — старая привычка, которую трудно было искоренить. Но он справился с собой и сделал три шага вперед.

— Что с тобой, Данте? Ты выглядишь так, будто увидел призрака.

— Не призрака. Я просто вспомнил Бруклин. Август девяносто девятого. Ту сырую подворотню, где нас прижали люди Моретти. Помнишь?

— Такое не забывается, — хмыкнул Марко, слегка коснувшись левого плеча. — Шрам до сих пор ноет перед грозой.

— Ты прыгнул под пулю, Марко. Ты не раздумывал ни секунды. Я спросил тебя потом в больнице: «Зачем?» А ты ответил: «Потому что без тебя, Данте, это все не имеет смысла. Ты — голова, я — кулак. Мы строим это вместе».

— И я до сих пор так считаю, — твердо сказал Марко, глядя прямо в глаза боссу. — К чему эти сантименты прямо перед главным советом года?

— К тому, что мне больно, Марко. Физически больно думать о том, в какой именно момент кулак решил, что голове пора отделиться от плеч.

Воздух в кабинете словно выкачали насосом. За окном с глухим гулом сработал мощный импульс генератора на крыше — система глушения радиочастот вошла в рабочий режим. На приборной панели за столом мгновенно погасли зеленые индикаторы внешней связи, сменившись тревожным алым светом.

Марко опустил взгляд на свои часы. Маленькая секундная стрелка на дополнительном циферблате хронометра, которая обычно плавно скользила по кругу, внезапно замерла и мелко задергалась: миниатюрный радиопередатчик внутри корпуса потерял синхронизацию с базой и захлебнулся в волнах помех.

Лицо Марко изменилось. Это произошло почти неуловимо: исчезли морщинки добродушной иронии вокруг глаз, челюсть сжалась, а плечи опустились, утратив расслабленную вальяжность. Перед Данте стоял уже не верный спутник юности, а хищник, осознавший, что капкан захлопнулся на его собственной лапе.

— Сколько? — тихо спросил Данте.

Марко не ответил. Он медленно убрал руки в карманы брюк, демонстрируя, что пока не тянется к оружию. В его взгляде мелькнуло странное, почти горькое облегчение человека, которому надоело носить маску.

— Я спросил: сколько они тебе пообещали, Марко? Порт? Половину Чикаго? Или они просто пообещали, что ты займешь это кресло?

— Ты никогда не понимал, Данте, — глухо заговорил Марко, и его голос впервые за двадцать пять лет звучал чужой, металлической интонацией. — Ты всегда смотрел на мир с вершины своего трона. Тебе все досталось по праву рождения: имя твоего отца, уважение стариков, безусловная преданность улиц. А я? Кто я был рядом с тобой? Твоя тень. Твой верный пес, который подставлял шкуру под пули и вытирал за тобой кровь. Ты думаешь, шрам в Бруклине сделал меня твоим братом? Нет, Данте. Он сделал меня твоим вечным должником в глазах других. «Посмотрите на Марко, он так предан семье Романо!» А семья Романо — это только ты.

— Я делил с тобой каждый доллар, — процедил Данте, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты владел третью нашего общего бизнеса. У тебя было все, чего только может пожелать человек в нашем деле!

— Но решение всегда оставалось за тобой! — Марко сорвался на шипящий, ядовитый полушепот, сделав шаг вперед. — Каждая сделка, каждый союз, каждая казнь! Я привел людей Моретти к согласию полгода назад. Мы могли объединить город без единого выстрела еще весной! Но ты отказался, потому что у тебя есть твои проклятые «принципы»! Ты не торгуешь синтетикой, ты не пускаешь в доки картели, ты строишь из себя благородного джентльмена среди гиен! Мы теряем миллионы каждую неделю, пока ты играешь в святого!

— И поэтому ты решил продать меня Моретти?

Марко криво усмехнулся: — Это не продажа, Данте. Это вынужденная оптимизация. Совет внизу должен был закончиться твоим арестом или твоей ликвидацией при попытке сопротивления федералам. Записи из-под твоего стола уже лежали бы на столе прокурора. Ты бы сел пожизненно, а я взял бы под контроль семью и спас бизнес от разгрома. Никто бы не узнал, что это я. Ты остался бы легендой, мучеником, а я… я правил бы этим чертовым городом.

— Записи не попадут к прокурору, — Данте показал на алые огоньки генератора помех. — Сигнал мертв. Как и твои амбиции.

Марко медленно покачал головой. На его губах снова появилась та самая холодная, расчетливая усмешка, которой Данте когда-то восхищался: — Ты опоздал, старый друг. Основной массив данных ушел еще вчера вечером. Шесть человек внизу уже знают, что ты больше не контролируешь ситуацию. Трое из них лояльны мне до мозга костей. Как только я не спущусь через пять минут, они поднимутся сюда с оружием в руках. Твоя охрана разделится, начнется бойня, и в этой бойне выживу я. Ты один, Данте. Твоя империя сгнила изнутри, а ты даже не заметил, как черви сожрали ее фундамент.

— Я заметил, — тихо сказал Данте.

— Да неужели? И кто же открыл тебе глаза? Твоя хваленая контрразведка? Лука, который не видит дальше своего носа?

— Маленькая девочка в желтом кардигане.

Марко застыл. На мгновение его лицо выразило абсолютное, искреннее недоумение. Затем его глаза расширились: — Что?.. Дочка экономки? Этот сопливый щенок?!

— Она видела тебя, Марко. Четыре раза. Она запомнила твои блестящие часы. Она увидела предателя там, где сорок вооруженных бойцов видели верного брата.

В глазах Марко на долю секунды вспыхнула слепая, яростная паника. Осознание того, что план, который он выстраивал месяцами с ювелирной точностью швейцарского механизма, был разрушен пятилетним ребенком с игрушечной лупой, ударило по его самолюбию сильнее любого оскорбления. Его рука метнулась под полу кашемирового пиджака, пальцы коснулись рифленой рукояти пистолета.

Он был быстр. За двадцать пять лет уличных войн он не потерял хватки.

Но Данте не ждал.

Вместо того чтобы тянуться за собственным оружием, Данте правой рукой схватил тяжелый хрустальный графин с виски и с сокрушительной силой швырнул его в массивное зеркало над камином.

Оглушительный звон разбивающегося хрусталя и векового бельгийского стекла разорвал тишину комнаты, подобно пушечному выстрелу.

В ту же секунду двойные дубовые двери кабинета распахнулись с такой силой, что ударились об ограничители. Лука влетел первым — низко пригнувшись, с коротким штурмовым дробовиком у бедра. За ним последовали двое штурмовиков в глухих бронежилетах и тактических шлемах, стволы их пистолетов-пулеметов мгновенно взяли Марко на прицел.

— Оружие на пол! — рявкнул Лука срывающимся на рык басом. — Руки за голову, сука, или я разнесу тебя пополам!

Марко замер. Ствол его «Беретты» показался из-под пиджака всего на пару дюймов, но перед лицом трех направленных на него стволов любого движения было достаточно, чтобы его превратили в решето. Медленно, с бесконечной, зубовным скрежетом подавленной яростью, Марко разжал пальцы. Пистолет с глухим стуком упал на мягкий персидский ковер.

Один из бойцов шагнул вперед, выбил оружие ногой к столу и жестким, профессиональным ударом в подколенный сгиб заставил Марко опуститься на колени. Второй боец заломил ему руки за спину, защелкнув тяжелые стальные наручники.

Марко тяжело дышал, глядя снизу вверх на Данте. Из рассеченной о край упавшего осколка брови на его щеку стекала тонкая струйка темной крови, пачкая белоснежный воротник сорочки.

— Ты убьешь меня? — прохрипел он, сплевывая на ковер. — Давай, стреляй прямо здесь, дон Данте! Докажи капитанам внизу, что ты превратился в параноика, убивающего собственных братьев! Они разорвут тебя на части!

Данте подошел к стоящему на коленях человеку, которого четверть века называл лучшим другом. Он не стал бить его, не стал кричать. Его лицо выражало лишь бесконечную, леденящую душу усталость.

— Капитаны внизу никого не разорвут, Марко, — произнес Данте ровным, почти убаюкивающим тоном. — Пока ты поднимался сюда, люди Луки перекрыли сигарную комнату. Троих твоих верных друзей уже вежливо попросили сложить оружие. Сальваторе — бизнесмен, а не самоубийца. Когда он увидит тебя в цепях и услышит твои собственные признания, которые записала моя резервная аналоговая система в стене, он первый предложит выпить за твое упокоение.

Марко задергался в тисках наручников, пытаясь вырваться, но тяжелая перчатка бойца спецназа намертво прижала его шею к полу.

— Сними с него часы, — приказал Данте.

Боец резким движением расстегнул платиновый браслет «Патек Филипп» и протянул часы боссу. Данте взял их, подержал на ладони, ощущая приятную прохладу благородного металла, а затем положил на край каминной полки.

— Уведите его в винный погреб под восточным крылом, — распорядился Данте, глядя в окно на струи дождя. — Никакой еды, никакой воды. Пусть посидит в темноте до рассвета. Утром мы соберем большой совет. Все должны видеть, как выглядит предательство, когда с него сдирают дорогую одежду.

— Понял, босс, — кивнул Лука.

Бойцы рывком подняли Марко на ноги и потащили к выходу. Бывший заместитель босса больше не кричал и не сопротивлялся. Он волочил ноги, и в его взгляде, устремленном в темный коридор, читалось осознание абсолютного, необратимого финала. Двери кабинета закрылись, оставив Данте в тишине.

Он простоял у окна еще десять минут, глядя, как дождь постепенно начинает стихать, уступая место густому осеннему туману, ползущему со стороны озера Мичиган. Буря уходила, оставляя после себя мокрый гранит и холодный, чистый воздух.

Поправив пиджак, Данте вышел из кабинета и спустился по парадной лестнице. Мимо него бесшумно скользили люди в черных костюмах: порядок в доме восстанавливался с военной точностью. Ни единого лишнего звука, ни тени паники. Машина клана Романо работала безупречно.

Вместо того чтобы пойти в сигарную комнату к ожидающим капитанам, Данте свернул в длинную галерею, ведущую в служебные помещения цокольного этажа.

На кухне было тепло и пахло ванилью, корицей и свежей сдобой. На большой чугунной плите тихо урчал медный чайник. Эмма сидела за массивным деревянным столом, обнимая обеими руками остывающую кружку, ее плечи вздрагивали от каждого шороха в коридоре. Софи сидела рядом на высоком табурете, болтая ножками в полосатых носках. Ее желтый кардиган был расстегнут, а на столе перед ней лежали лист бумаги и коробка с цветными карандашами. Она старательно выводила неровное солнце над кривым домиком с красной крышей.

Когда Данте вошел, Эмма вскочила на ноги, судорожно прижав руку к груди: — Мистер Романо…

Данте поднял ладонь, останавливая ее порыв: — Все закончилось, Эмма. Опасность миновала. В этом доме больше нет предателей.

Женщина с облегчением опустилась обратно на стул, закрыв лицо ладонями. Данте заметил, как задрожали ее тонкие пальцы — напряжение последних сорока минут наконец отпустило ее.

Он подошел к столу и остановился возле девочки. Опустился на одно колено, точно так же, как час назад в своем кабинете. Софи отложила желтый карандаш, склонила голову набок и внимательно посмотрела на него своими огромными, чистыми карими глазами.

— Дядя Данте, — серьезно прошептала она, — ты прогнал плохого человека?

— Прогнал, милая, — мягко ответил Данте, и впервые за этот бесконечно долгий вечер на его суровых губах появилась настоящая, теплая улыбка. — Он больше никогда сюда не вернется. И никто в этом доме больше не сможет причинить вреда тебе или твоей маме.

Софи удовлетворенно кивнула, взяла со стола свою круглую пластмассовую лупу и посмотрела сквозь нее прямо в лицо мафиозного босса Чикаго.

— Ты хороший сыщик, Софи, — произнес Данте, доставая из кармана маленькую золотую заколку в виде клевера с крошечным изумрудом — талисман, который он всегда носил с собой после смерти матери. Он аккуратно положил драгоценность рядом с ее рисунком. — Но лучшим сыщикам нужен надежный штаб. Завтра утром вы с мамой переезжаете во второй этаж главного дома. У тебя будет самая большая комната с видом на сад, лучшие учителя в городе и столько цветных карандашей, сколько поместится в этом замке.

Эмма вскинула голову, ее глаза расширились от изумления: — Мистер Романо, это слишком… мы простые работники, мы не можем…

— Это не обсуждается, Эмма, — Данте поднялся во весь рост, и в его голосе снова зазвучала привычная, неоспоримая власть, но теперь в ней не было холода. — Ваша дочь сегодня спасла мне жизнь. Она сделала то, на что оказались неспособны десятки вооруженных мужчин. С этой ночи семья Картер находится под личной опекой дома Романо. Тот, кто посмеет косо взглянуть на вас или вашу дочь, будет иметь дело лично со мной.

Он коснулся мягких кудрей девочки, повернулся и направился к выходу из кухни.

Впереди его ждали шестеро вооруженных до зубов криминальных авторитетов, тяжелый ночной разговор, передел сфер влияния в полуторамиллионном мегаполисе и неизбежная жестокая расправа над теми, кто посмел поверить в его слабость. Но сейчас, шагая по залитому светом коридору своего родового поместья, Данте чувствовал не ярость и не горечь утраты.

Он чувствовал гранитную твердость под ногами. Город мог гореть в огне войны, друзья могли обращаться в змей, но в его собственном доме снова поселилась правда. И пока за его спиной звенел детский смех, ни одна армия в мире не могла заставить Данте Романо сделать шаг назад.

Leave a Reply