Часть 2: Крушение карточного домика

Артур медленно поправил очки в тонкой роговой оправе, с сухим шорохом перевернул первую страницу из плотной стопки документов и откашлялся. В просторном зале заседаний, отделанном темным полированным орехом и панорамным стеклом с головокружительным видом на сияющий полдень Манхэттена, повисла тяжелая, гулкая тишина. Лишь мерный гул центральной системы климат-контроля нарушал это оцепенение.

— На основании экстренного постановления Совета директоров компании «Prescott Holdings» и личного распоряжения председателя правления, мистера Ричарда Прескотта, — голос Артура звучал абсолютно бесстрастно, с холодной юридической монотонностью машины, — трудовые договоры со следующими лицами аннулируются немедленно, в связи с утратой доверия, грубыми нарушениями трудовой дисциплины и подозрением в систематическом хищении корпоративного имущества в особо крупных размерах.

Брат Кэтрин, Брэд, сидевший во главе отдела закупок с окладом вице-президента, замер с телефонной трубкой у уха. Его палец судорожно нажимал на экран, но экран оставался темным — внутренняя сотовая сеть здания уже отключила его корпоративную сим-карту.

— Что это за спектакль? — взвизгнула Джина, сестра Энтони, вцепившись унизанными кольцами пальцами в кожаные подлокотники своего кресла. Она числилась старшим куратором аудита, хотя единственным ее реальным занятием за три года были походы по бутикам Пятой авеню в рабочее время. — Элеонора, ты совсем с ума сошла от обиды? Ты думаешь, если Энтони тебя бросил, ты можешь врываться сюда и устраивать цирк перед уважаемыми людьми? Мы держим эту фирму на своих плечах!

Я даже не повернула головы в ее сторону. Мой взгляд оставался прикован к Кэтрин.

Ее лицо, еще минуту назад лоснившееся от самодовольства и дорогого антивозрастного крема, начало медленно наливаться пятнистой бледностью. Тонкие губы, накрашенные вызывающе алой помадой, сжались в узкую нить. Она все еще пыталась сохранить осанку матроны, хозяйки положения, но ее жемчужное ожерелье уже мелко подрагивало в такт сбивчивому дыханию.

— Продолжай, Артур, — тихо, но отчетливо произнесла я.

— Гражданин Брэдли Миллер, директор департамента закупок — уволен с занесением в личное дело. Гражданка Реджина Миллер-Вэнс, департамент внутреннего контроля — уволена. Гражданин Томас Миллер, заместитель начальника проектного бюро — уволен. Гражданка Кэтрин Миллер, старший советник по связям с общественностью и развитию партнерской сети — контракт расторгнут без права на выходное пособие. Всего по списку: четырнадцать штатных сотрудников и семь внешних консультантов, аффилированных с фамилией Миллер.

— Ты не имеешь права! — взревел Брэд, с грохотом вскакивая со своего места. Стул позади него отлетел к стеклянной перегородке. — Энтони — управляющий партнер! Он ввел нас сюда по личному контракту! Ты обычная брошенная истеричка, Элеонора! Я прямо сейчас звоню юристам, и вы вылетите отсюда с волчьим билетом!

Леонард, начальник службы безопасности, мужчина двухметрового роста с фигурой гранитного монолита и безупречной армейской выправкой, сделал ровно полшага вперед. Шесть офицеров охраны за его спиной синхронно скрестили руки за спиной. В воздухе отчетливо запахло кобурами и бескомпромиссной силой.

— Мистер Миллер, — негромко произнес Леонард, и в его низком басе не было ни капли сочувствия, — положите служебный пропуск, ключи от офиса и электронный ключ шифрования на стол. Немедленно. Ваши личные вещи из кабинета будут собраны сотрудниками службы безопасности в картонные коробки и доставлены курьерской службой по адресу вашей постоянной регистрации в Нью-Джерси в течение двадцати четырех часов. Если вы предпримете попытку прикоснуться к рабочему компьютеру или вынести хоть один бумажный лист из этой комнаты, я лично надену на вас наручники и передам наряду окружной полиции, который уже ожидает в холле первого этажа.

Брэд открыл рот, словно рыба, выброшенная на сушу, но звука издать не смог. Он посмотрел на свою сестру, потом на мать, ища спасения, но поддержки не нашел.

Кэтрин наконец медленно поднялась. Ее рука, дрожащая от сдерживаемой ярости, легла на стекло переговорного стола.

— Элеонора, деточка, — заговорила она тем самым приторно-сладким, вкрадчивым тоном, которым пять лет назад уговаривала меня переписать на Энтони долю в логистическом филиале. — Ты совершаешь колоссальную, непоправимую ошибку. Ты действуешь на эмоциях. Да, вы с моим сыном расстались, это печально, сердца разбиваются, такова жизнь. Но бизнес — это священное. Ты разрушишь компанию своего отца. Мы заключили контракты с поставщиками бетона, со сталелитейными заводами, с клининговыми компаниями! Вся логистика завязана на людей Брэда! Если мы уйдем сегодня, завтра утром ваши стройки в Бруклине и Майами встанут! Вы понесете миллиардные неустойки! Твой старый отец не переживет этого удара! Опомнись, пока не поздно!

Я сделала два шага вперед, оперлась обеими руками о стол напротив нее и слегка наклонилась. Мой голос звучал абсолютно спокойно, почти шепотом, но каждое слово падало в тишину зала, как гильотина.

— Поставщики бетона? Вы имеете в виду фирму «Apex Material Solutions», зарегистрированную в Делавэре на девичью фамилию вашей младшей сестры? Фирму, которая покупала песок третьего сорта по сорок долларов за тонну, а перепродавала его нам по сто восемьдесят? Или клининговую компанию вашего племянника, выставлявшую счета на шестьсот тысяч долларов в месяц за уборку пустующих этажей в Куинсе?

Глаза Кэтрин расширились до предела. Краска окончательно сошла с ее щек, обнажив серый, землистый оттенок увядающей кожи.

— Ты… откуда ты…

— Последние четыре месяца, пока твой сынок развлекался в Майами с Кристиной за счет моей платиновой карты и выбирал себе новые запонки с бриллиантами, криминалисты независимого аудиторского бюро «Deloitte» сидели в архивах северного терминала, — я выпрямилась и бросила на стол еще одну тонкую папку, на этот раз ярко-синего цвета с гербом федеральной налоговой службы. — Здесь полная доказательная база фиктивных сделок, откатов и вывода капитала. Сумма ущерба — сорок два миллиона долларов. Завтра в девять утра эти материалы ложатся на стол прокурора Южного округа Нью-Йорка.

— Это ложь! — взвизгнула Джина, вскакивая и роняя сумочку. Косметика и помада рассыпались по полу. — Мы ничего не крали! Энтони сказал, что нам причитается доля! Мы семья!

— Вы были паразитами, — жестко отрезала я, глядя ей прямо в глаза. — Пять лет вы пили кровь из компании, которую мой дед строил кирпич за кирпичом, а мой отец превратил в империю. Вы убедили меня, что я ничтожество без вашей «энергии» и вашей «поддержки». Вы заставили меня отдалиться от единственного человека, который любил меня по-настоящему. Но этот цирк окончен.

Я повернулась к Леонарду:

— Выведите их. Всех до единого. Через черный ход, чтобы они не позорили своим присутствием центральный вестибюль.

— Элеонора! — закричала Кэтрин, когда двое рослых охранников в черных костюмах подошли к ней с обеих сторон и вежливо, но несокрушимо взяли ее под локти. — Ты пожалеешь! Энтони уничтожит тебя! Ты останешься одна! Никому не нужная, пустая, богатая калека! Энтони никогда тебя не любил! Слышишь? Никогда! Ему было противно даже целовать тебя!

Они вывели ее в коридор. Звуки ее истошных криков и ругательств постепенно затихли за массивными бронированными дверями лифтового холла.

Я стояла одна посреди огромного зала.

Впервые за пять лет мои плечи не сжимала невидимая удавка. Сердце билось ровно. Руки больше не дрожали. Воздух казался чистым, свежим, очищенным от яда фальшивых улыбок и бесконечной, липкой неблагодарности.

Артур осторожно подошел ближе.

— Мисс Прескотт… Ваш отец ждет вас на сорок пятом этаже.

Я кивнула, взяла свою сумку и вышла из зала, не оглядываясь.

Кабинет отца всегда был моим любимым местом в детстве. Там пахло дорогим табаком, старыми книгами в кожаных переплетах и тяжелым дубом. Ричард Прескотт стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. За эти пять лет он сильно сдал: серебро полностью покрыло его густые волосы, плечи слегка ссутулились под тяжестью предательства собственной дочери, но осанка оставалась прежней — несгибаемой, царственной.

Когда я вошла, он медленно обернулся.

Я замерла в дверях, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Вся та маска ледяного самообладания, которую я носила перед Миллерами, рассыпалась в прах.

— Папа… — выдохнула я.

Отец не сказал ни единого слова с упреком. Он не сказал: «Я же предупреждал тебя». Он просто раскрыл объятия.

Я шагнула вперед и уткнулась лицом в его плечо, пахнущее знакомым с детства одеколоном с нотами сандала. Слезы, которые я сдерживала у здания суда, слезы стыда, запоздалого раскаяния и долгожданного освобождения наконец хлынули из моих глаз горячими ручьями.

— Тише, девочка моя, — его большая теплая ладонь гладила меня по голове, точно так же, как в детстве, когда я разбивала коленки на набережной. — Все позади. Дом очищен. Ты вернулась.

Мы проговорили больше трех часов. Мы пили крепкий чай, разбирали финансовые ведомости, восстанавливали доверенных старых директоров, которых Энтони планомерно выдавливал все эти годы, и выстраивали план ликвидации кризиса. К шести вечера совет директоров уже утвердил временную команду антикризисных управляющих. Мой отец вернул себе абсолютный контроль, а меня официально назначили исполнительным вице-президентом с правом первой подписи.

К восьми вечера город накрыли тяжелые сине-фиолетовые сумерки.

Я отказалась от водителя. Мне нужно было почувствовать колеса под своими руками, ощутить реальность происходящего. Я села в свой Range Rover и поехала в сторону Верхнего Ист-Сайда — к родовому особняку Прескоттов. Пентхаус в Сохо, где мы жили с Энтони, уже опечатывали по судебному предписанию, так как он был куплен на средства трастового фонда моей семьи.

Особняк отца встретил меня мягким светом кованых фонарей и высокой чугунной оградой с родовым вензелем. Вековые дубы тихо шелестели листвой, пропуская вечерний прохладный бриз с реки Гудзон.

Я припарковала машину на гравийной дорожке, заглушила мотор и несколько минут просто сидела в тишине. Телефон на пассажирском сиденье вибрировал без остановки: сорок пропущенных вызовов от Энтони. Шестьдесят сообщений.

«Элеонора, ответь, это безумие!» «Ты не понимаешь, что ты натворила!» «Моя мать с гипертоническим кризом в скорой!» «Возьми трубку, тварь, нам нужно поговорить по-хорошему!» «Элеонора, пожалуйста, давай встретимся, Кристина ушла, это была ошибка…»

Я усмехнулась. Кристина, разумеется, ушла ровно в ту секунду, когда золотая безлимитная карта Энтони заблокировалась прямо на кассе в бутике «Chanel», где она пыталась оплатить очередную партию туфель. Энтони Миллер без фамилии Прескотт стоил ровно столько, сколько стоил его костюм, купленный на мои деньги. Ноль.

Я вышла из машины, вдохнула полной грудью прохладный воздух и направилась к парадным ступеням из белого мрамора.

И в этот момент из темноты подъездной аллеи выскочила темная фигура.

— Элеонора! Элеонора, ради всего святого, подожди!

Это была Кэтрин.

Но это была не та надменная женщина в шелках и жемчугах, которая несколько часов назад учила меня жизни в зале заседаний. На ней не было ее идеального макияжа — тушь потекла по морщинистым щекам черными грязными дорожками. Подол дорогого пальто был перепачкан дорожной пылью, волосы спутались от ветра, туфля на правой ноге потеряла каблук, заставляя ее унизительно прихрамывать на каждом шагу.

Она бежала ко мне, раскинув руки, как безумная нищенка.

Два охранника у ворот тут же среагировали, вскинув фонари и двинувшись наперерез, но я подняла руку, останавливая их.

— Стойте. Пусть подойдет.

Кэтрин доковыляла до ступеней и буквально рухнула передо мной на колени прямо на острый гравий. Ее руки вцепились в края моего брючного костюма. От нее пахло валидолом, дешевым алкоголем и первобытным, удушающим страхом.

— Элеонора! Умоляю тебя! На коленях молю, пощади! — ее голос срывался на визгливый хрип. — Ты не знаешь… Ты не понимаешь, что происходит! К Брэду уже приехали федералы! Они заблокировали все наши семейные счета! Наш дом в Гринвиче… он был заложен под гарантии того фиктивного кредита! Если вы подадите иск, у нас отберут все! Мы останемся на улице! Энтони… его арестуют первым, он же подписывал генеральные доверенности!

Она рыдала в голос, размазывая сопли и черную краску по лицу, пытаясь целовать носки моих туфель.

— Я была строга к тебе, знаю! Я была несправедлива! Но я делала это ради семьи! Ты ведь добрая девочка, ты христианка! Ты любила моего мальчика! Ты не можешь отправить его в тюрьму! Там строгий режим, Элеонора, он не выживет там, он такой хрупкий, он привык к шелку, к комфорту! Отозови заявление! Позвони отцу! Скажи, что это бухгалтерская ошибка! Мы вернем все… мы вернем часть денег, мы уедем, мы никогда не появимся в твоей жизни!

Я стояла неподвижно, глядя на нее сверху вниз.

Никакого торжества. Никакого злорадства. Лишь глубокая, кристальная жалость — такая, какую испытывают к ядовитому насекомому, которое случайно раздавили подошвой сапога.

— Встаньте, Кэтрин, — произнесла я ледяным голосом.

— Нет! Не встану, пока ты не пообещаешь! — она вцепилась в ткань моих брюк мертвой хваткой. — Пожалей мать! Ты сама женщина!

— Когда сегодня днем ваш сын смеялся мне в лицо на ступенях суда, — сказала я, и каждое мое слово звучало как удар молота по наковальне, — он сказал мне одну замечательную фразу. Он сказал: «Теперь ты можешь перестать притворяться, что ты была призом». А потом он добавил, что его семья — это корни, которые держат дерево моего отца.

Я наклонилась и с силой, палец за пальцем, разжала ее хватку. Ее руки бессильно упали на гравий.

— Так вот, Кэтрин. Вы были не корнями. Вы были омелой. Паразитом, сосущим соки. И когда паразита срезают, дерево не умирает. Оно впервые начинает дышать.

— Пожалуйста… — простонала она, роняя голову на камни. — Хотя бы Энтони… не ломай ему жизнь…

— Энтони сам сделал свой выбор. Он выбрал воровство, обман, Кристину и чужие деньги. Теперь пусть научится жить по закону. Ваши счета арестованы законно. Дом будет продан с молотка для компенсации убытков «Prescott Holdings». А завтра утром федеральные маршалы вручат вашему драгоценному сыну повестку в суд.

Я повернулась к охранникам.

— Уберите ее с территории. И если кто-то из этой фамилии еще хоть раз подойдет к воротам ближе, чем на сто метров — вызывайте полицию и оформляйте нарушение судебного запрета.

— Элеонора! Будь ты проклята! — взвизгнула Кэтрин позади меня, когда сильные руки секьюрити подняли ее с колен и поволокли к выходу. — Ты чудовище! Ты бессердечная дрянь! Ты сгниешь в своем золоте в полном одиночестве!

Тяжелые кованые ворота захлопнулись с глухим железным звоном, заглушая ее вой.

Я поднялась по широким мраморным ступеням и вошла в теплый, залитый светом холл родительского дома. Массивные дубовые двери закрылись, окончательно отрезая грязь, крики и прошлое, которому больше не было места в моей жизни.

В гостиной мягко потрескивал камин. На низком столике стояли две чашки горячего чая, а мой отец сидел в глубоком кресле, просматривая свежую прессу.

Он поднял глаза, увидел меня и тепло улыбнулся.

— Все закончилось? — спросил он.

Я сняла пиджак, подошла к камину, протянула руки к живому огню и впервые за много лет улыбнулась искренней, свободной и уверенной улыбкой.

— Нет, папа, — ответила я, глядя на танцующие языки пламени. — Все только начинается. Завтра в восемь утра у нас совет директоров. И нам предстоит вернуть компании ее настоящее величие.

Leave a Reply