Часть 2: Тень семнадцати лет

Имя на выцветшей пластиковой полоске въелось в мою память мгновенно, словно выжженное калёным железом: «Маттео Моретти. 14 мая 2009 года. 1820 граммов».

Семнадцать лет назад.

Я замерла с бумажным стаканчиком кофе в руках, не в силах отвести взгляд от его запястья. Себастьян поспешно оправил манжету своей белоснежной рубашки, прикрыв крошечный браслет тяжёлым золотым хронометром, но его пальцы — те самые пальцы, которых боялся весь преступный мир восточного побережья, — едва заметно дрожали. Напряжение в воздухе палаты интенсивной терапии стало густым и ломким, как тонкий первый лёд.

— Вы ничего не видели, сестра, — произнёс он низким, хриплым от двенадцатичасового молчания голосом. В нём не было угрозы. В нём была глухая, первобытная мольба человека, чью броню только что пробили насквозь.

— Маттео, — тихо сорвалось с моих губ прежде, чем включился инстинкт самосохранения.

Себастьян закрыл глаза. На его висках вздулись синеватые вены. Огромная грудь тяжело поднялась и опустилась. Младенец, мирно сопевший у него под расстёгнутым воротом рубашки, тихо захныкал от внезапной смены ритма его сердца, и криминальный босс тут же смягчился. Его широкая ладонь бережно легла на спинку малыша, плавно, с почти женской чуткостью убаюкивая его:

— Тш-ш… спи, маленький. Всё спокойно. Мы здесь.

Мальчик затих, снова прижавшись круглым горячим ушком к татуированной коже.

Я пододвинула пластиковый табурет и медленно опустилась напротив него, поставив остывающий кофе на пеленальный столик. Я проработала в этом отделении тринадцать лет. Я видела сотни сломанных судеб, слёзы радости и безмолвный ужас потерь, когда монитор вычерчивал ровную зелёную линию. Но сейчас передо мной сидел не безжалостный монстр из вечерних криминальных сводок. Передо мной был отец, навсегда застрявший в палате интенсивной терапии семнадцатилетней давности.

— Семнадцать лет назад меня здесь ещё не было, — тихо сказала я, глядя в его осунувшееся, серые от бессонной ночи лицо. — Я пришла в Пайн-Вэлли позже. Но старые медсёстры помнят один случай. В мае 2009-го в окружном госпитале взорвали машину на парковке. Тогда говорили о войне кланов… и о женщине, которую не успели довезти до операционной.

Себастьян не шелохнулся. Он смотрел на крошечные пальчики младенца, сжимавшие его указательный палец с невероятной для четырёхфунтового комочка силой.

— Её звали Джулия, — его голос звучал так глухо, будто доносился из глубины склепа. — Ей было двадцать два. Она не имела никакого отношения к моим делам. Она рисовала акварелью, пекла лимонное печенье и боялась грозы. Когда мои враги поняли, что не могут добраться до меня, они заложили бомбу под её седан. Она была на двадцать восьмой неделе.

Он сглотнул, желваки на его челюсти ожесточённо дёрнулись:

— Врачи сделали экстренное кесарево прямо в приёмном покое, пока хирурги пытались остановить её внутреннее кровотечение. Джулия умерла на столе. А мальчик… Маттео выжил. Он весил четыре фунта. Ровно столько же, сколько этот парень сейчас. Его привезли сюда, в этот корпус, в кувезе.

Себастьян медленно поднял глаза на меня. В его взгляде плескалась бездна, в которую было страшно заглядывать.

— Я не умел молиться, сестра. Я не знал, как просить бога, в которого не верил. Я ворвался в отделение в окровавленном костюме, готовый убить любого врача, если они не спасут его. Но когда меня пустили внутрь, заведующий просто дал мне чистый халат и сказал: «Ему нужны не твои пистолеты, парень. Ему нужно твоё тепло. Садись и держи его».

— И вы держали?

— Пятьдесят два дня, — прошептал он, и его губы тронула горькая усмешка. — Я бросил всё. Я передал дела капо, отключил телефоны. Я сидел в точно таком же кресле с трубками на его груди, слушая, как пищит кардиомонитор. И к концу второго месяца он начал дышать сам. Он набрал вес. Его выписали. Я построил для него дом в пригороде, окружил тройным кольцом охраны, нанял лучших педиатров. Я думал, что откупился от судьбы. Думал, что победил ад.

Себастьян замолчал. В палате слышалось лишь размеренное гудение компрессоров кувезов и тихий шелест кондиционера.

— А потом? — едва слышно спросила я.

— Через год, когда ему было четырнадцать месяцев, в дом ворвались федералы и люди из клана Моретти-старшего. Мой собственный дядя решил забрать бизнес себе. Началась перестрелка. Пуля срикошетила от бронированного стекла детской… Маттео погиб мгновенно. На руках у няни.

Моё дыхание перехватило. Я прижала ладонь к груди, чувствуя, как холодная волна сочувствия сдавила горло.

— Я похоронил их в одной могиле, — продолжил Себастьян, опустив голову так низко, что его щека почти коснулась мягких светлых волосиков безымянного ребёнка. — В тот день Себастьян Моретти, умевший чувствовать боль, умер. Я выжег клан дяди дотла. Я забрал весь город. Я стал тем, кого боятся даже продажные сенаторы. Но каждую ночь, закрывая глаза, я чувствовал пустоту на своей груди. Ту самую пустоту, где когда-то билось крошечное сердце моего сына.

Он поднял левую руку и кончиком пальца бережно погладил пластиковый браслет под манжетой:

— Я срезал его с ручки Маттео в день выписки. И пообещал себе: если я когда-нибудь ещё раз увижу ребёнка, от которого отказался весь мир, ребёнка, у которого нет никого, кто держал бы его за руку, — я буду рядом. Даже если мне придётся сжечь весь этот город дотла, чтобы защитить его.

В этот момент за матовым стеклом дверей палаты интенсивной терапии возникло тревожное движение.

Тяжёлые створки резко распахнулись. В коридор быстро вошёл дежурный администратор больницы, а следом за ним — двое крепких мужчин в дешёвых кожаных куртках с бегающими, наглыми глазами. За их спинами испуганно жалась молодая девушка лет девятнадцати в грязной толстовке с капюшоном, надвинутым на самые глаза. На её худых руках виднелись синяки.

Один из мужчин — коренастый, с редкой бородкой и сломанным носом — грубо ткнул пальцем в сторону нашей палаты:

— Вон он! Девятая койка! Забирай документы, девка, мы уходим. Хватит тратить время!

Старшая медсестра Хелен выскочила из-за стойки:

— Сэр! Сюда нельзя в верхней одежде! Здесь недоношенные дети, режим стерильности! Немедленно покиньте блок!

— Закрой пасть, тётка! — рявкнул коренастый, оттолкнув Хелен плечом так, что та едва удержалась на ногах. — Это ребёнок моей сестры! Мать здесь, она имеет право забрать своего выродка, когда захочет! Мы не собираемся оплачивать ваши счета! Живо отдайте пацана!

Девушка в капюшоне тихо всхлипнула:

— Карл, пожалуйста… он же слабый, он не выживет без аппаратов…

— Заткнись, Эмми! — рявкнул второй, перехватив её за локоть. — Ты обещала людям товар! За него уже внесён задаток! Если ты не отдашь щенка сегодня, нас с тобой обоих закопают в карьере за долги Джимми!

Я вскочила со своего места. У меня внутри всё похолодело. Это была мать «Малыша Миллера». И её сутенёры или наркоторговцы пришли забрать недоношенного, четырёхфунтового младенца, чтобы продать его по поддельным документам за долги по наркотикам.

Но я не успела сделать и шага к тревожной кнопке.

Себастьян Моретти поднялся с кресла.

Это движение было настолько плавным и смертоносным, что воздух в комнате словно сжался. Он бережно, с невероятной ловкостью передал спящего ребёнка мне в руки:

— Держите его, сестра. Не выпускайте.

Я прижала малыша к груди, укрывая его уголком стерильной пелёнки. Ребёнок даже не проснулся.

Себастьян шагнул из бокса в общий коридор.

Он не кричал. Он не доставал оружия. На нём была простая рубашка с расстёгнутым воротом и закатанными рукавами. Но когда коренастый ублюдок по имени Карл повернулся на звук шагов и увидел, кто именно стоит перед ним, весь его наглый запал вылетел наружу, словно из пробитой покрышки.

Карл попятился назад. Его челюсть отвисла, лицо мгновенно покрылось липким, серым потом.

— М-моретти?.. — выдавил он пересохшими губами.

Второй тип в коже замер на месте, опустив руки по швам. Девушка в страхе вжалась в стену.

Себастьян подошёл к ним вплотную. Его фигура — массивная, широкоплечая, словно высеченная из тёмного гранита, — нависла над Карлом. Глаза Моретти были абсолютно спокойными. Леденяще, бесчеловечно спокойными.

— Ты толкнул женщину, — тихо произнёс Себастьян. Каждое его слово падало на кафельный пол с тяжестью могильной плиты. — Ты ворвался в отделение, где дети борются за каждый вдох, в грязной обуви и с криками. И ты назвал этого мальчика «выродком».

Карл задрожал всем телом. Он попытался поднять руки в защитном жесте:

— Мистер Моретти… сэр… мы не знали! Клянусь матерью, мы не знали, что вы здесь! Это семейное дело, мы просто… долг Джимми… местные парни из доков…

Себастьян молниеносно, без замаха, выбросил руку вперёд.

Его пальцы, покрытые шрамами, сомкнулись на горле Карла, как стальной капкан гидравлического пресса. Одним движением он приподнял стокилограммового мужчину над полом и с глухим треском впечатал его спиной в кафельную стену коридора.

Карл захрипел, судорожно дёргая ногами, его лицо стало багровым. Второй подонок даже не попытался помочь подельнику — он стоял, парализованный первобытным ужасом, боясь сделать лишний вдох.

— Запомни меня, мразь, — вкрадчиво заговорил Себастьян, приблизив своё лицо к уху задыхающегося бандита. — Этот ребёнок больше не принадлежит ни тебе, ни твоим кредиторам из доков. Если хоть одна тень из вашей помойки появится ближе чем на милю к этому госпиталю… Если ты ещё хоть раз посмотришь в сторону этой девочки… Я найду каждого, кто давал тебе этот «задаток». Я вырежу ваш картель до третьего колена. И тебя я закопаю живьём на том самом карьере, о котором ты только что вякал. Ты меня понял?

Карл смог лишь судорожно моргнуть, из его глаз брызнули слёзы удушья.

Себастьян разжал пальцы.

Мужчина мешком рухнул на пол, кашляя и жадно хватая ртом воздух, держась за посиневшее горло.

В этот момент стеклянные двери распахнулись снова. В блок вошли трое телохранителей Себастьяна — гиганты в черных пальто, остававшиеся до этого на внешнем посту. За ними следовал невысокий, седовласый мужчина в безупречном костюме-тройке с кожаным портфелем в руках — личный адвокат Моретти, мистер Кастеллано.

— Босс? — коротко спросил старший охраны, оценив обстановку за долю секунды.

— Вынесите этот мусор вон, — не оборачиваясь, бросил Себастьян. — Сдайте их полиции за вымогательство и угрозы. Проследите, чтобы окружной прокурор лично проконтролировал, чтобы они не вышли под залог минимум пять лет.

Охрана сработала с армейской точностью. Через тридцать секунд обоих подонков заволокли в лифт, не оставив на полу ни единого следа.

В коридоре осталась только Эмми — юная мать, стоявшая на коленях у стены и беззвучно рыдавшая в рукав своей потрёпанной толстовки.

Себастьян подошёл к ней и опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с её испуганными глазами. Вся его устрашающая аура мгновенно растаяла, уступив место глубокому, взрослому состраданию.

— Как тебя зовут, девочка? — мягко спросил он.

— Э-эмма… — всхлипнула она, вытирая лицо грязным манжетом. — Эмма Миллер.

— Ты любишь своего сына, Эмма?

Она подняла на него заплаканные, полные отчаяния глаза:

— Я хотела его спасти! Джимми бросил меня, забрал все деньги, а Карл сказал, что если я не откажусь от ребёнка в пользу людей, которые заплатят за него, они убьют меня прямо в больнице! Я боялась даже подойти к нему… Я думала, если я исчезну, врачи отдадут его хорошим людям! Я не хотела зла моему мальчику!

Себастьян тяжело вздохнул, достал из кармана чистый льняной платок и вложил в её дрожащие пальцы:

— Никто тебя больше не тронет, Эмма. Твой кошмар закончился.

Он повернулся к адвокату:

— Кастеллано.

— Да, дон Себастьян? — юрист сделал шаг вперёд, открывая портфель.

— Возьми дело под личный контроль. Полное юридическое прикрытие. Оформить судебный запрет на приближение для всех родственников со стороны её бывшего дружка. Прикрепить к ней двух наших людей для круглосуточной охраны. Снять для неё безопасную квартиру на закрытой территории в Вест-Сайде. Найти лучшего психолога по работе с травмами зависимых и жертв насилия. Все медицинские счета за роды, выхаживание ребёнка и последующую реабилитацию матери — оплатить через трастовый фонд «Святого Маттео».

Адвокат быстро делал пометки в планшете:

— Будет исполнено до полудня, сэр. Что с опекой?

Себастьян посмотрел на Эмму, затем перевёл взгляд на меня и на ребёнка, которого я всё ещё держала на руках.

— Опека остаётся за матерью. Но фонд будет осуществлять патронаж до совершеннолетия мальчика. Когда она закончит курс восстановления, мы поможем ей поступить в колледж и дадим работу в благотворительном отделе нашей компании. Ребёнку нужна мать. Настоящая, живая и трезвая.

Эмма зарыдала снова, но на этот раз это были слёзы человека, которого только что вытащили из ледяной проруби на тёплый солнечный берег. Она упала лицом в ладони Себастьяна, шепча слова благодарности, которых он, казалось, почти стыдился. Он лишь мягко похлопал её по плечу и помог подняться, передав на попечение старшей медсестре Хелен.

Когда суматоха улеглась, в коридоре снова воцарилась тишина.

Себастьян вернулся в палату номер девять. Он подошёл к раковине, снова методично, с хирургической педантичностью вымыл руки антисептическим мылом, насухо вытер их бумажным полотенцем и повернулся ко мне.

— Могу я?.. — в его голосе снова прозвучала та робкая, почти благоговейная интонация, с которой он вошёл сюда двенадцать часов назад.

Я улыбнулась сквозь непрошеные слёзы, наполнившие мои глаза:

— Конечно, мистер Моретти. Он вас ждёт.

Я осторожно вернула малыша на его широкую грудь. Ребёнок тут же завозился, издал слабый, довольный писк и снова уткнулся носиком в тепло его тела. Его крошечная ручка опять нащупала палец Себастьяна и крепко сжала его.

Себастьян опустился в кресло, откинул голову на мягкую спинку и закрыл глаза. На его лице больше не было той каменно-серой маски безжалостного мафиози. В мягком жёлтом свете ночников он казался просто человеком, который после семнадцати лет блуждания во тьме наконец-то нашёл свой берег.

— Как вы его назовёте в свидетельстве, сестра? — не открывая глаз, тихо спросил он. — Ему нужно имя. Мальчик не может жить под табличкой «Малыш Миллер».

— Эмма сказала, что хочет назвать его Лео, — ответила я, поправляя датчик сатурации на крошечной ножке младенца. — Лео. Значит «лев». Она сказала, что он боец, раз выжил в таком аду.

Себастьян слегка улыбнулся одними уголками губ:

— Хорошее имя. Сильное.

Он медленно провёл пальцем по маленькой головке мальчика, бережно касаясь светлого пушка:

— Расти большим, Лео. Теперь у тебя есть кому за тебя постоять.

Прошло три месяца.

На календаре стоял конец августа. Знойный летний воздух мягко овевал стеклянный фасад детской больницы Пайн-Вэлли.

В палате номер девять больше не было кувеза. Кровать была заправлена свежим бельём, ожидая следующего маленького пациента.

У главного выхода из больницы стояла Эмма. Она выглядела совершенно иначе: в аккуратном светло-голубом платье, со здоровым румянцем на щеках и ясным, спокойным взглядом. В её руках было уютное переносное автокресло, в котором, сладко посапывая, лежал пухлощёкий малыш в белом вязаном комбинезоне. Лео набрал положенные семь фунтов. Его лёгкие работали безупречно, рефлексы были в норме, и сегодня его официально выписали домой.

Рядом с ними стоял длинный чёрный седан с тонированными стёклами.

Дверь машины открылась, и на тротуар вышел Себастьян Моретти. На нём был безупречный тёмно-серый костюм от Бриони, в петлице темнел крошечный серебряный значок, а на запястье блестели неизменные золотые часы.

Он подошёл к Эмме, вежливо поклонился и заглянул в переноску.

Лео, словно почувствовав знакомое тепло, приоткрыл тёмные глазки, сладко зевнул и потянулся ручкой навстречу мужчине.

Себастьян опустил палец. Малыш тут же ухватился за него — крепко, уверенно, по-хозяйски.

Грозный дон города улыбнулся — открытой, тёплой, искренней улыбкой, которую никогда не видели объективы полицейских фотографов и репортёров криминальной хроники.

— Готовы ехать домой, Эмма? — спросил он.

— Готовы, мистер Моретти, — с благодарностью ответила девушка. — Спасибо вам. За всё.

— Зови меня просто Себастьян, — ответил он, помогая водителю аккуратно закрепить детское кресло на заднем сиденье автомобиля.

Перед тем как сесть в машину, он поднял голову и посмотрел на окна третьего этажа — прямо на окно нашего отделения.

Я стояла у стекла в своём синем медицинском халате и смотрела вниз. Наши взгляды встретились через разделявшее нас расстояние.

Себастьян на мгновение приподнял руку, коснувшись пальцами края своего манжета — того самого места, где под часами навсегда остался выцветший браслетик с именем Маттео. Затем он слегка кивнул мне — жест глубокого уважения и общего секрета, о котором больше никто в этом городе никогда не узнает.

Машина тронулась и плавно растворилась в потоке уличного движения, увозя спасённую жизнь в безопасное будущее.

Я вернулась к посту медсестёр, взяла новую медицинскую карту и посмотрела на пустой кувез в боксе номер девять. В этом отделении каждый день шла война за хрупкие детские жизни. Но сегодня я знала наверняка: пока на свете есть люди, готовые держать за руку тех, кого некому согреть, тьма никогда не сможет победить окончательно.

Leave a Reply