Скайла выглядела так, будто не спала все эти пять дней. Ее плечи были опущены, под глазами залегли темные тени, а на бледном лице застыло выражение глубокого, изнуряющего истощения. В ее глазах не было злости или обиды на меня — только странное, звенящее спокойствие человека, который только что прошел через огонь и воду ради спасения того, кого любит.
Я стоял посреди гостиной, глядя на небольшой пластиковый конверт, лежавший на полированном деревянном столе. Мое сердце колотилось где-то в горле, а в груди нарастала удушливая волна ужаса и стыда. Я совершил самую отвратительную вещь, которую только мог придумать богатый эгоистичный глупец: я заставил девушку, работавшую на трех работах ради куска хлеба, поверить в то, что ее любимый человек умирает и у него нет надежды на спасение.
Дрожащими пальцами я взял конверт. Внутри лежала справка из медицинского центра и детальный договор. Я развернул бумагу, и буквы поплыли перед глазами.
Договор добровольного донорства и финансовой компенсации.
Скайла продала свою почку.
Воздух внезапно исчез из комнаты. В ушах зашумело, а ноги подкосились. Я рухнул на колени прямо перед ней, чувствуя, как по щекам катятся обжигающие, неконтролируемые слезы. Я рыдал в голос — громко, надрывно, как маленький испуганный мальчик, который понял, что только что чуть не уничтожил самое дорогое, что у него было в этой жизни.
— Скайла… — задыхаясь, прошептал я, целая край ее поношенного пальто. — Что ты наделала?! Боже мой, за что?! Зачем ты это сделала?!
Она медленно опустилась на колено напротив меня. Ее движения были вялыми, словно каждое усилие давалось ей с огромным трудом. Скайла протянула руку и мягко, без тени упрека, коснулась моей мокрой от слез щеки.
— Когда ты сказал, что у тебя нет денег на лечение и твоя семья отвернулась… я испугалась, — ее голос звучал тихо, хрипло, но удивительно твердо. — Я не могла просто сидеть и ждать, пока ты умрешь. Мне было все равно, откуда у нас долги, как мы будем их выплачивать следующие десять лет или сколько мне придется работать. Главное было — сохранить тебе жизнь.
Каждое ее слово было для меня как удар раскаленным железом по сердцу. Мои друзья говорили, что она меркантильна? Мои родители предупреждали, что она охотится за деньгами? Какая же слепая, высокомерная ложь это была. Девушка, у которой не было ничего, кроме гордости и честного труда, отдала часть собственного тела, чтобы спасти парня, который купался в роскоши и решил поиграть в циничные игры с ее чувствами.
— Я соврал… — завыл я, закрывая лицо руками, не в силах вынести ее взгляд. — Скайла, прости меня! Я во всем солгал! Я не болен! Это был тест… тупой, мерзкий, отвратительный тест, чтобы проверить, любишь ли ты меня или мои деньги!
В комнате повисла абсолютная, леденящая тишина.
Я ждал, что она закричит. Что она ударит меня, обрушит на мою голову проклятия, назовет меня психопатом и выбежит из квартиры навсегда. Она имела на это полное, неоспоримое право. Я заслуживал самой жестокой ненависти.
Но Скайла не закричала.
Она просто замерла. Ее рука медленно опустилась с моей щеки. В ее глазах не вспыхнул гнев — в них появилась такая бесконечная, опустошающая усталость, что мне стало физически больно на нее смотреть. Она откинулась назад, прислонившись спиной к дивану, и закрыла глаза.
— Тест… — повторила она шепотом, и в этом звуке было больше трагедии, чем в любых криках. — Ты проверял меня на смертельном одре? Когда мне казалось, что земля уходит из-под ног?
— Мои друзья… родители… они говорили всякое… я сомневался… — бормотал я, захлебываясь слезами, ползая перед ней на коленях, готовый отдать весь свой капитал, все свои машины и дома, лишь бы повернуть время вспять на пять дней назад. — Прости меня, умоляю! Мы отменим эту операцию! Я заплачу клинике любые деньги, любые штрафы, я найду лучших юристов, лучших врачей в мире!
Скайла горько, надломленно усмехнулась. На ее губах появилась бледная, несчастная улыбка.
— Поздно, Марк, — открыв глаза, произнесла она. — Операция была три дня назад. Документы подписаны. Больница частная, анонимная, все юридические процедуры соблюдены. Ты не можешь просто так забрать это обратно. Часть меня теперь принадлежит незнакомому человеку… ради спасения того, кто решил сыграть в игру.
Эти слова прозвучали страшнее любого приговора. Я зарыдал с новой силой, прижимаясь лбом к холодному полу у ее ног. Я был богат, у меня были миллионы на счетах, но в этот момент я был самым нищим, ничтожным и жалким человеком на земле. Мои деньги не могли купить здоровье, которое она отдала из-за моего недоверия. Мое состояние не могло стереть шрам на ее теле и боль, которую я ей причинил.
Следующие несколько часов слились в один кошмарный сон.
Я немедленно вызвал своего личного семейного врача — лучшего хирурга города, заплатив ему пятикратно тариф за срочный выезд посреди ночи. Доктор осмотрел Скайлу, проверил швы, выписал необходимые обезболивающие и подтвердил худшее: операция действительно была проведена профессионально, но восстановительный период потребует месяцев покоя, строгой диеты и реабилитации. Девушка, которая и так работала на износ ради каждого доллара, теперь была физически истощена и нуждалась в уходе, который я сам же ей и создал.
Она не стала выгонять меня из квартиры. У нее просто не осталось на это сил.
Она легла на кровать в спальне, отвернувшись к стене, и тихо плакала в подушку, пока я сидел на полу возле кровати, боясь сомкнуть глаза и не выпуская из рук ее холодные пальцы.
Утром следующего дня в мою дверь позвонили.
На пороге стояли мои родители. Мать выглядела встревоженной, а отец — недовольным тем, что я сорвал его с утреннего совещания своим срочным звонком.
— Марк, что за истерика по телефону? — с порога начал отец, но замер, увидев мое опухшее, перекошенное от слез лицо, трехдневную щетину и красные глаза. — Во имя всего святого, ты на себя не похож. Что случилось? Кто-то умер?
Я посмотрел на них долгим, тяжелым взглядом. В этот момент во мне что-то окончательно надломилось и сгорело дотла. Все те предубеждения, вся та элитарная спесь и подозрительность, которую они вбивали мне в голову годами, казались сейчас мерзкой, грязной шелухой.
— Никто не умер, пап, — тихо произнес я, отходя в сторону и пропуская их в прихожую. — Но моя девушка только что пожертвовала свою почку, чтобы спасти мне жизнь, потому что я устроил ей идиотский тест на верность, сказав, что умираю от неизлечимой болезни.
Мать ахнула, прикрыв рот обеими руками. Отец отшатнулся назад, уперевшись плечом в стену, а на его лице отразился неподдельный, глубокий шок.
— Что… что ты сделал?.. — прошептала мать, глядя на меня так, будто впервые видела своего сына.
— То, что вы мне советовали, — горько усмехнулся я, чувствуя, как внутри закипает ярость не на Скайлу, а на самого себя и на их ядовитые слова. — Я проверил ее. Я не поверил ее бесконечной искренности, ее честности, ее отказу брать у меня хоть ценнт. Я решил, что она меркантильна. И в итоге она доказала мне обратное самым страшным способом из возможных. Она отдала часть себя за парня, который решил над ней поиздеваться.
Отец опустил голову, не находя слов. Впервые в жизни у великого и успешного бизнесмена не нашлось оправданий для цинизма.
— Где она? — тихо спросила мама, и в ее голосе впервые прозвучало не высокомерие, а стыд.
— В спальне. Спинит под обезболивающими.
Мать молча прошла по коридору в комнату. Я не пошел за ними. Я остался стоять в гостиной, глядя на тот самый конверт со справкой, который лежал на столе.
Прошел месяц.
Это было самое трудное время в моей жизни. Я перевез Скайлу в свой большой загородный дом, нанял лучших сиделок и поваров, но ухаживал за ней преимущественно сам. Я бросил все свои дела, отменил встречи, забыл про клубы и друзей, которые подкинули мне эту безумную идею с проверкой (я заблокировал их номера в первый же день и больше никогда не пускал на порог).
Каждый день я делал все возможное, чтобы вернуть ей хотя бы каплю доверия. Я не давил на нее, не просил о прощении — я знал, что слова ничего не стоят. Только поступки имели значение.
Я переписал на ее имя половину своего бизнеса — не в качестве компенсации, а потому что без нее этот бизнес и эти деньги не имели никакого смысла. Я настоял на том, чтобы оплатить ее учебу в колледже до самого окончания, хотя бы теперь позволив ей не работать по ночам.
Скайла выздоравливала медленно. Шрам на ее теле заживал, но душевные раны затягивались куда дольше.
Однажды вечером, спустя шесть недель после той страшной ночи, мы сидели на веранде. Солнце медленно садилось за холмы, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Скайла укуталась в плед и смотрела на горизонт. Я сидел рядом на ступеньках, боясь излишне приближаться, уважая каждую границу, которую она вокруг себя возвела.
— Марк, — неожиданно нарушила тишину она.
Я тут же повернулся к ней: — Да, Скайла? Что-то нужно? Воды? Плеч поправить?
Она посмотрела на меня своими глубокими, печальными, но уже не такими потухшими глазами.
— Моя мама умерла, когда мне было десять, — тихо произнесла она, глядя куда-то вдаль. — Отец ушел из семьи почти сразу после этого. Я росла с тетей, у которой было четверо своих детей, и я всегда чувствовала себя лишней. Обузой. Тем, кому постоянно нужно доказывать свое право на существование. Именно поэтому я никогда не брала у тебя деньги. Я боялась снова стать обузой. Я боялась, что если я начну зависеть от тебя финансово, ты посмотришь на меня так же, как смотрели родственники в моем детстве — с раздражением и мыслью о том, сколько хлопот я доставляю.
Она сглотнула подступивший ком.
— И когда ты сказал, что умираешь… моя первая мысль была не о том, что я останусь одна. Моя первая мысль была: «Господи, только не он. Только не единственный человек в этом мире, который заставил меня почувствовать себя по-настоящему любимой». И ради этого я была готова отдать все. Даже себя по частям.
Слезы снова защипали мои глаза, но я не позволил им пролиться. Я молча протянул руку и на секунду задержал ее над ее ладонью, давая ей возможность оттолкнуть меня, если она захочет.
Скайла не оттолкнула. Она медленно положила свою маленькую, теплую руку поверх моей ладони и переплела наши пальцы.
— Я еще не знаю, смогу ли я полностью забыть то, что ты сделал, Марк, — честно сказала она, глядя мне в глаза. — Доверие строится годами, а разрушается за одну секунду.
— Я знаю, любимая, — прошептал я, чувствуя, как по щеке катится слеза, но на этот раз это были слезы робкой надежды. — Я буду строить его заново. Каждый день. До конца своей жизни.
Мы сидели на веранде в наступающих сумерках, держась за руки. Я был богат, но в этот момент я знал истинную цену своему богатству. Настоящие сокровища не измерялись нулями на банковском счете. Они измерялись готовностью человека отдать за тебя самое ценное, что у него есть, — даже тогда, когда ты этого совсем не заслуживал. И моя главная задача заключалась в том, чтобы до конца своих дней доказывать: я стою той жертвы, которую она принесла, не задумываясь ни на секунду.
